Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » 'Cause I heard it screaming out your name


'Cause I heard it screaming out your name

Сообщений 31 страница 32 из 32

31

Отдых – самое лучшее, что может быть, думаешь ты, когда лежишь на пляже под тёплым солнцем, от которого защищает зонт. И волны так прекрасно шумят, накатывая на песок. Что может быть идеальнее?
Что может быть идеальнее… наверное, если бы в отпуск вы поехали все вместе и не после того, как Эртур и Джон обидели вас обеих. Можно было бы устроить большой семейный отдых со смехом, шумными играми и другими веселыми занятиями, но…
Но мужчины повели себя не с лучшей стороны от слова совсем. Поэтому что есть, то есть, приходится искать позитивное в маленьком девичнике. И оно находится, особенно после третьего коктейля и решения послать к черту этих парней. Но…
Но они примерно на следующий день сразу же являют свой лик, а Лианна утаскивает тебя в номер, чтобы придумать развлечение.
Развлечение смешное и прекрасное, особенно в тот момент, когда Эртур влетает в дверь, а стриптизер говорит, что за четверых следует доплатить. Ты фыркаешь, берёшь Джона за руку и выводишь в комнату, которую они с крестным взяли. Смеёшься.
Смеёшься, спрашивая о том, что они с ним думали, когда брали номер на двоих с одной постелью. Джон присоединяется к веселью, говоря, что кому-то придётся доплатить.
- О, да, доплата, но Эртур наверняка заплатил, - смеёшься.
Смеёшься тихо, думая о том, что Дейн решит, что отобрал у человека работу, и в итоге заплатить втридорого. Крестный милый.
Крестный милый, но ему точно достанется. Вот кто-кто, а он точно влип, когда сорвался с твоим отцом на встречу, а пришёл через четыре дня. И правильно Лианна злится.
И правильно Лианна злится, ты поддерживаешь. Ты вот и за меньшее готова все кары небесные на кудрявую голову ее сына свалить.
Ее сына, который говорит о том, что сначала бы дергал ручку, прежде чем пробовать выбивать ее. Ты скептически смотришь на него.
- Правда? – смех.
Смех, ты бы посмотрела на это. Хоть возьми и устрой что-нибудь, чтобы проверить, но все же плеча Джона, если полезет выбивать дверь, тебе жаль. Но не смотря на это и на то, что ты уже не помнишь, из-за чего злишься, ты выключаешь свет и забираешься в одеяло.
Ты выключаешь свет и забираешься в одеяло, думая о том, что для вида все равно нужно подуться.
Подуться выходит ровно до момента, пока Джон не забирается под одеяло, шепча, что любит, и целует. Ты тянешься к нему, не разрывая объятия, отвечаешь на ласку, думая о том, что все остальное пустое.
Пустое, есть только вы. Именно поэтому вы теряетесь во времени, выходя на пляж очень уж поздно, когда завтрак уже канул в лету и обед совсем скоро.
Обед совсем скоро, а ты слышишь знакомые голоса и на ходу ловишь мяч, который летит в тебя. Младшие кузины подбегают, целуют в щеки и забирают игрушку, убегая.
Убегая, а ты переплетаешь ваши пальцы рук, когда дети виснут на Джоне, утаскивая с собой, а ты остаёшься в компании кузин.
Остаешься в компании кузин, чтобы потом найти Джона, которого дети прикапывают песком, принося его в ручках…
- Ну кто же так копает… - фыркаешь ты.
Фыркаешь ты, беря ведерко, помогая детям. Ровно до того момента, пока не подходит Лианна.
- Ну кто же так закапывает… - фыркает она, а ты смеешься.
А ты смеешься, когда он берет полотенце и на него загружает песок, высыпая намного больше, чем вы все.
- А Вы точно мама Джона? – с живым интересом, отложив газету, спрашивает дедушка одобрительно.
Одобрительно. И вот уже и он, и Лианна помогают детям, а ты смеешься, думая о том, что такой команды никто не ожидал. Когда все закончено, ты устраиваешься на шезлонге удобно.
Устраиваешься на шезлонге удобно, пока не слышишь голос Джона и не смеешься тихо, уходя в сторону ребят, играющих в волейбол. Флиртуешь.
- О, ты проснулся. Сфотографируешь нас? Он миленький, - дразнишь.
Дразнишь, потому что миленький для тебя только Джон, особенно когда краснеет…он встает и, пачкая тебя в песке, поднимает на руки и тащит в воду, а ты звонко смеешься, пытаясь отряхнуть с его плеч песок, хотя это невозможно… но касаться так хочется… так нравится.
Так нравится, когда он в воде проводит по твоим волосам, задавая свой вопрос, а ты вспоминаешь другой, старый.
- Фетишист да? – тянешься.
Тянешься к нему, когда он поднимает на руки и кружит в воде, чтобы как только вы остановитесь, поцеловать его, под водой по его телу выводя узоры, чтобы никто не видел.
- И ты самый милый, ммм… особенно когда краснеешь, - обнимаешь, продолжая рисунок.
Продолжая рисунок, снова тянешься за поцелуем, не слыша голоса на пляже, ловя момент.


Ты думаешь о том, что не готова расставаться с теплом, которое есть у вас, ведь это самое важное. Пусть даже сегодня важный день. И можно же хотя бы этот момент оттянуть… и ты…
И ты придумываешь план, завешивая все шторы, на четыре часа переводя часы. Это попытка сыграть с Джоном в игру…
В игру, которая вам обоим понравится, ведь в ней есть только победители, нет проигравших. Ты улыбаешься.
Ты улыбаешься, когда слышишь, как, вставая, он говорит, чтобы ты спала, заворачиваешься в оделяло, зная, что у тебя есть еще пара минут до плана, но все равно пытаешься зацепить его пальцами и притянуть обратно.
- Иди ко мне, ммм… - но кто-то слишком верен времени.
Но кто-то слишком верен времени. Ты встаешь, идя следом, а еда уже готова. Но вместо этого он притягивает тебя к себе, перебирая волосы, а ты довольно прикрываешь глаза.
- Ммм… Старк и фетишист, мммм, - тебе нравится сочетание.
Тебе нравится сочетание, определенно, потому что это – Джон, которого ты любишь. Целуешь его, а он потом говорит о еде…
- Я бы подумала о чем-нибудь еще, не только о завтраке, - хитро прищуриваясь.
Хитро прищуриваясь, думая о том, что план пора исполнять. Начинаются сборы, а ты достаешь все платья, думая о том, что, пожалуй, с удовольствием пока останешься совершенно без него. И начинается…
И начинается – скидываешь полотенце, как тогда, еще в гостевой спальне в вашу первую ночь, волосы распускаешь, а потом прикладываешь по очереди ткань, смотря на Джона. Он говорит, что не видит ни одного из них, а ты наигранно дуешь губы, откидывая прядь волос назад, открывая шею.
- И как ты собираешься помочь, если не видишь? – но есть план.
Но есть план, включающий кружево. Ты идешь к шкафу, чтобы достать коробочки, когда чувствуешь руки, обнимающие со спины, чувствуешь его близко, опираешься спиной на него, чтобы он мог видеть, что ты показываешь.
Ты показываешь, а он начинает мыслить правильно –  вы еще успеете собраться. И Джон даже не знает, насколько он прав. Ты улыбаешься и закрываешь глаза, чувствуя его губы на своем плече и шее, но…
Но еще не все. День же ответственный… и ты вручаешь ему чулки, подводя к кровати и садясь на нее. Вместо одевания он проводит по ногам снизу вверх и поднимается, а ты обхватываешь его ногами, притягивая к себе, чтобы забыть о времени, а он вспоминает о том дне…
- Сделай милость… помолчи, - тянешь к себе.
Тянешь к себе, чтобы словить в поцелуй и касаться, забывая о времени. А потом выводить узоры по коже, когда дыхание выравнивается, вы лежите, и ты совершенно не хочешь вставать. Тем более времени предостаточно.
Времени предостаточно, но знает об этом только один человек – ты. Когда Джон смотрит на часы, он начинает суетиться. А ты лежишь, наблюдая за ним, а когда он встает…
- Джон, куда ты? Мне без тебя грустно, - тянешь его обратно за руку.
Тянешь его обратно за руку, оставляя цепочку поцелуев от скулы ниже, по телу.
- Может, нам никуда не нужно? Я соглашусь дойти только до ванной, ммм, и то, если ты меня донесешь, - между поцелуями.
Между поцелуями, ты говоришь с ним, не собираясь никуда отпускать. Времени еще предостаточно… вот только ты забываешь об этом сказать.

Кастерли – это дом, ты знаешь это с раннего детства, с трех лет, когда совсем ребенком цеплялась за Тайвина Ланнистера, когда только его увидела, когда отец (Джейме, только он), привел вас в дом, чтобы познакомить с отцом. Дедушка вначале не был в восторге, а потом привык, потом вовсе запрещая кому-то говорить, что вы не их. Вы – Ланнистеры.
Дом каждого Ланнистера на Западе, сейчас ты дома в семейном замке, который ты обожаешь. Так много детских воспоминаний прячутся здесь. Так мноо маленьких тайн. Так много всего, что приятно помнить. И…
И Валар, конечно, часть тебя. И единственное, за что ты чувствуешь вину, это то, что не сразу приняла дракона, что дедушке пришлось проводить воспитательную беседу. Возможно, именно поэтому дракон до сих пор ведет себя, словно маленький ребенок, который боится, что тебя отберут. Но…
Но это твой ребенок. И ты знаешь, как поговорить с ним, чтобы он понял и принял. И после полета ты долго рассказываешь ему о Джоне, Призраке и всем, что происходит, опираясь на его бок, видя внимательные глаза, чувствуя тяжесть головы у себя на коленях. Так вы засыпаете.
Засыпаете, а на утро, проснувшись, расходитесь на завтрак. Валар летит за ним, а ты идешь на кухню, где находишь маму и Джона, которого обнимаешь со спины и оказываешься в муке. Тихо смеешься.
Тихо смеешься, говоря ему, что утро надо исправлять, и поцелуй от мамы вы не прячете. Незачем.
Незачем, вы же дома среди семьи. Вы завтракаете пирогом и кофе, и ты думаешь, что счастье на самом деле всегда рядом – дома.
Дома, и ты хочешь показать Джону Кастерли и окрестности. Ты говоришь ему об этом и о Валаре, а он задает вопрос, сбивающий с толку.
- Ребенок отпустил… но сказал, как будто не о Валаре, - со смехом.
Со смехом, наклоняясь к нему и оставляя поцелуй за ухом, посмеиваясь, прозвучало правда… интересно.
- А с Валаром вы поладите, он же меня отпустил сюда.
Джон говорит о волке и он тут как тут, а ты треплешь его по белой шерсти, обнимая, когда он садится рядом, и целуя в нос. Волк забавно чихает, но ты тоже соскучилась по нему.
- Да, здесь летает дракон… вряд ли в окрестностях кого-то чем-то можно удивить, - со смехом.
Со смехом, а после завтрака вы собираетесь и уходите. Вокруг улочки и дома, к восстановлению и реставрации которых дедушка приложил свою руку, здесь его все любят и знают, как знают и то, что каждый Ланнистер будет следить за своей землей, сколько бы лет не прошло. Обедаете в кафе с видом на озеро, а владелец приносит волку хороший кусок мяса, вы благодарите его.
- Говорила же, здесь никого не удивить, - и разбегаться не будут.
И разбегаться не будут, только с интересом смотреть на большого белого волка с красными умными глазами, который первый заходит в пещеру, когда вы, возвращаясь, первым делом направляетесь к Валару. Он заходит.
Он заходит, Джон представляет их, а волк уже тянет нос к дракону, касаясь его носа, и оба вполне довольны, приняли друг друга. Ты шагаешь навстречу, целуя Валара в морду, поглаживая.
- Ты умничка, мой маленький, - тянешь руки к волку. – И ты тоже, мой хороший.
Тянешь Джона за руку резко, поближе, и той рукой, которую держишь в своей, касаешься морды дракона, который прикрывает глаза, а потом внимательно смотрит на мальчишку, толкая носом его в плечо, одобряя.
- Ты ему нравишься, - с восторгом.
С восторгом, когда садишься у бока дракона и волка, тянешь Джона вниз, а Валар замыкает вас в кольцо.
- Теперь мы оба в плену.
Теперь вы оба в плену, а ты устраиваешь голову на плече Джона, а Валар кладет свою на ваши колени, оставляя место для Призрака на твоих.
- Кажется, он рад, что места стало больше, - смеешься.
Смеешься, а дракон прикрывает глаза умиротворенно, ты знаешь, что это значит, это ответ.
- Он согласен с утверждением, - одной рукой гладя дракона, другой волка.
Одной рукой гладя дракона, другой волка. Они оба – часть вашей семьи, которая собралась вместе.
- Теперь ребенок не отпустит и тебя, - смеешься, чувствуя, как Валар сжимает кольцо, контролируя, чтобы вся семья оставалась вместе.
Смеешься, чувствуя, как Валар сжимает кольцо, контролируя, чтобы вся семья оставалась вместе. И ты точно знаешь, что семья сегодня ночует в пещере дракона…
- Джон, ты же любишь ммм… пещеры? Сегодня мы остаемся здесь, - прищурившись.
Прищурившись. Это как разговор о фетишизме – ваша вещь, которая вызывает улыбку. Целуешь его легко, улыбаясь.



Некоторые страницы в жизни нужно завершить, чтобы пойти дальше. У вас обоих они были… до этого дня.
До этого дня часть старой жизни мешала вам обоим, ее нужно было стряхнуть, чтобы продолжить путь вместе. И, не смотря на то что увиденное тебе не понравилось, что ты до сих пор возмущена его реакцией на девчонку, ты бы предпочла не обсуждать ничего, а просто идти дальше, но…
Но всегда есть. И на этот раз это Джон и его патологическая любовь к словам. Это старковское. Это то, что делает его собой. Поэтому вы сидите и разговариваете о том, что произошло.
Что, собственно, произошло? Ничего особенно, всего лишь небольшой коллапс в виде его бывшей, которая заставила вас обоих сделать то, что давно пора. Все, что не делается, к лучшему.
К лучшему, но вспоминая, как он не сделал шаг назад от назойливой девицы, ты называешь его младшим братом. И совесть тут же просыпается, когда он резко поднимает глаза, резко вскидывая голову, как будто ты сделала очень больно. Как бы там ни было, ты этого не хотела.
Ты этого не хотела, потому что он – твой. И в горе, и в радости, и во всех непонятных ситуациях, через которые вы вместе пройдете. Он благодарит за чай, а ты не выдерживаешь давления чувства вины за обращения и, отходя, обнимаешь и легко целуешь его в скулу, прежде чем сесть напротив.
Сесть напротив и снова услышать слова. И в мыслях пробегает только одно слово – «Старк».
Старк следит за следами по твоей коже, говоря, что они чужие и их здесь быть не должно. Ты киваешь головкой, мысленно соглашаясь с ним, но это цена того, чтобы твои мысли ушли. Мысли о том, почему когда-то наркотики для Визериса оказались важнее тебя. Теперь ты знаешь…
Теперь ты знаешь, что все прошло, и ты там, где должна быть, и с тем, с кем должна и хочешь. Тихо смеешься, неожиданно в этой ситуации.
- Не ревнуй. Не к чему, - улыбаешься.
Улыбаешься, поводя пальчиками по его запястьям. Правда, не к чему, дальше следов ничего не было, впрочем, они тоже лишние, но…
Но они уже есть, и его это беспокоит. А ты говоришь о том, что это была попытка Визериса заставить тебя отдать ключ, а не знак любви или желания, а тот самый желанный предмет на столик перед вами.
На столик перед вами ложится ключ со звоном. Маленький, но для кого-то такой необходимый…а он говорит, что хочет услышать все, что ты можешь и хочешь ему сказать, а ты закатываешь глаза.
- Старк…
Он примет на веру, ты знаешь, все, что ты скажешь. Но обманывать ты не собираешься. Он – часть тебя.
Часть тебя спрашивает о том, носишь ли ты этот ключ с собой. Ты удивленно смотришь на него, а потом звонко смеешься.
- Старк, если бы я носила его с собой, ты бы это знал, не находишь? Ты ммм… раздеваешь меня, увидел бы, - сквозь смех.
Сквозь смех, потому что, правда, глупости говорит. Тем более, даже если бы тебе был нужен этот ключ регулярно, ты бы нашла, где спрятать его лучше. И это был бы явно не вариант кулона.
- Нет, мне его дали только прошлым вечером, чтобы я смогла поговорить, - когда приступ веселья спадает.
Когда приступ веселья спадает. Он глади твою руку, а ты встаешь с места и пересаживаешься к нему на колени, качая головой – так дальше продолжаться не может, расстояния быть не может.
- Он в том времени, когда наркотиков для него не существовало, - ты встаешь.
Ты встаешь с места, чтобы достать кольцо, а Джон называет твое имя и осматривает тебя, помня о шраме. И это самое милое, что ты можешь представить.
- Со мной все хорошо, - тянешь его за прядь.
Тянешь его за прядь к себе, чтобы коснуться его лба своим. Он спрашивает, как он хотел получить ключ, а ты отводишь глаза…
- Джон, как появляются эти следы? Как они появляются на тебе? Также и он пытался меня уговорить, раньше он всегда так делал. Но он не понял, что это давно не трогает меня, - смотришь на него внимательно, обхватывая ладошками лицо. – Я тебя люблю.
А после ты достаешь кольцо, которое Джон узнает, улыбается, говоря, что сто лет его не видел. Он берет кольцо в руки, крутит его, повторяя имя владелицы и рассказывая часть истории, которую ты не знаешь: это было его кольцо. Он называет свое имя, играя с легендой кольца, а ты улыбаешься.
А ты улыбаешься, когда он говорит, что сам бы хотел придти к тебе с этим кольцом. Никогда не поздно. Зажимаешь его пальцы вокруг украшения.
- Так приди, - он опускает руку на стол.
Он опускает руку на стол, говоря о том, что у него вопросов больше нет. Ты снова устраиваешься на его руках.
- У меня тоже, - прошлое останется в прошлом.
Прошлое останется в прошлом, а вы пойдете дальше. Вместе, как и должно быть. И Джон идет дальше. Кольцо.
Кольцо оказывается на твоей руке, а ты тихо смеешься, кивая головой, а потом отвечаешь на незаданный вопрос.
- Ты, Джон, конечно, Джейхейрис, но Старк, - целуешь.
Целуешь его, зарываясь пальцами в волосы, прижимаясь к нему, не обращая внимание ни на что. Воздуха не хватает, ты открываешься, лбом ко лбу прижимаясь и глаз не открывая.
- Знаешь, есть одна проблема… нам нужно поговорить с Призраком и сделать ремонт, ммм… - пора.
Пора сделать это место именно вашим домом. Вы сможете, вместе справитесь с этим, а пока поживете в апартаментах про корпорации дедушки. Но об этом немного позже.
- Я соскучилась, - снова целуя.
Целуя, потому что, кажется, день расставания с ссорой – это слишком много. И теперь кое-что еще нужно исправить и восполнить.


But if we're strong enough to let it in
We're strong enough to let it go
Let it all go
Let it all go
Let it all out now

Ты знаешь, что мальчишке будет очень сложно, еще в момент, когда он рассказывает, что происходит в его семье. И пусть ему двадцать, как он говорит, но он все еще милый и трогательный Джон, который не сможет не переживать.
Не сможет не переживать. Не за своего мудака-отца, а за маму, которую использовали и выкидываются за дверь, словно ненужную вещь. Ты фыркаешь, думая о том, что где-то ты эту историю уже слышала, когда-то ты ее уже видела и в ней была. Но это совсем не важно сейчас, намного важнее Джон.
Джон, с которым вы обсуждаете план действий, он должен понимать, что не один, что с ним те, кто всегда помогут и поддержат, что у него есть семья.
Семья – это вы. Эйгон говорит о том, что ждёт его, что гостевая комната в его полном распоряжении на все время, которое у них в запасе, а ты просто обнимаешь мальчишку, прежде чем отпустить.
Прежде чем отпустить, думая о том, что сейчас ему понадобятся все силы, которые у него есть – мама будет не в себе, отец… без комментариев.
Без комментариев, а вы просто сидите и ждёте его молча, зная, что будете нужны ему. Время летит очень медленно.
Время летит очень медленно. Тянется… и, кажется, прежде, чем мальчишка приходит, проходит целая вечность. Вы встаёте навстречу ему, просто обнимая вместе и сразу – один узел из рук, он должен знать, что не один.
Не один и один никогда не будет. Он говорит, что они ушли с мамой от отца, а ты раскачиваешь их с братом из стороны в сторону, обнимая.
Обнимая и думая, что его мама поступила мудро, оставив в городе свою студенческую квартиру нетронутой – Джон говорил, что один раз она уже пригодилась им, вот и сейчас поможет его маме, когда она вернётся. А пока ей предстоит уехать и отдохнуть от всего, что окружало ее в Королевской гавани – от обмана и предательства. Ты думаешь…
Ты думаешь, что и твоя мама это пережила, но она приехала к отцу после свадьбы, не думая, что такое может случиться, не пыталась найти что-то своё, от того потом страдала больше – приходилось искать, как добраться.
Приходилось искать, как добраться до дома, учитывая, что отец под Рождество выгнал ее из дома только с двумя маленькими детьми, не дав ни золотого дракона. Но старый знакомый помог, а потом стал ее семьей.
Ее семьей и твоим отцом, ты даже благодарна тому, что все случилось так рано, хотя помнишь тот день хорошо.
- Все наладится, поверь мне, я знаю, - тихо.
Тихо, чтобы слышал только Джон, - перед тем…
Перед тем, как разомкнуть руки и отправиться на кухню, разливая всем травяной успокаивающий чай. Ставишь чашки и обнимаешь мальчишку со спины, когда он говорит, а Эйгон кладёт ладонь ему на плечо.
Кладёт ладонь ему на плечо, а ты по ключицам выводишь узоры, кладя подбородок на его голову, слушая.
- Расскажи нам.
Выговориться помогает. Мама так говорила, когда вы выросли, когда она посчитала, что вы должны узнать все от нее, а не от посторонних или газетных вырезок. Вашим отцом всегда будет Джейме, а эта история… просто неприятное воспоминание для тебя и ужасная история для Эйгона. Все проходит…
Все проходит, и это тоже пройдёт. Просто нужно время, чтобы затянуть новые шрамы. Допив чай, вы расходитесь.
Расходитесь, ты отправляешь Эйгона с Джоном в гостевую, а сама идёшь в его спальню – сегодня ты останешься с ними. Сегодня нельзя расходиться далеко. Сегодня далеко – это соседняя квартира. А ночью…
А ночью слышишь шорох. Секундный, почти неслышимый, но выбираешься вслед за звуком, думая, что заодно возьмёшь стакан воды. Но…
Но на кухне мальчишка смотрит в окно, волосы взъерошены – не может заснуть, что и говорит. Качаешь головкой, думая о том, что не мудрено, а он интересуется, не разбудил ли тебя. В этом весь Джон – заботится о других.
- Нет, я за водой.
Но проходишь мимо посуды и обнимаешь мальчишку, фыркая на все его вопросы о том, что с тобой.
- Ммм? Просто обнимаю тебя, - выводишь…
Выводишь по его спине узоры, сама опираешься на подоконник, думая о том, что мальчишке надо придти в себя.
- Я расскажу тебе историю, а ты послушаешь, - шепотом.
Шепотом на ухо, когда он перебирает твои волосы, а ты говоришь ему о том, что помнишь, о воспоминаниях твоих почти трёх лет, не уточняя деталей – времени года, имён и всего, что может как-то выдать.
- Эймон не помнит этого, но для него лучше, для меня это уже воспоминание, плохое, как и для моей мамы, мы даже благодарны, что вышло так – у нас есть отличный отец, - трешься щекой о его щеку. – Просто нужно время. Все пройдёт… оставив лишь неприятные воспоминания, а об отце вы с мамой забудете.
Забудут, чтобы вспоминать редко, пусть и злиться. Но редко, от этого больше не будет больно. Ты улыбаешься легко.
- А теперь пора включить свет, - тянешься.
Тянешься, но, кажется, Джон против. Он целует тебя, а ты обнимаешь его крепче, обхватывая и притягивая к себе. И ты совсем не знаешь…
И ты совсем не знаешь, кто начал это, только чувствуешь тепло его кожи своей кожей, оказываясь на подоконнике, где-то мысль в подсознании, что это все стресс, но мальчика тёплый, ты совершенно не хочешь ничего делать с этим, кроме как продолжить.
Продолжить поцелуи и касания, чтобы забыть обо всем, включая то, что брат может вас слышать (позже скажешь вам спасибо, что вы никуда не пошли, оставаясь на кухне). Чувствуешь улыбку сквозь поцелуй и улыбаешься сама, когда ведёшь губами линию по его шее, оставляя следы, совершенно не думая об этом.
Не думая об этом, хочешь оставить отпечаток, чтобы вы оба помнили, хотя, когда дыхание выравнивается, думаешь о том, что у него всего лишь стресс…
Стресс от того, что родители разводятся. От вещей. От мира. Но обнимаешь его крепче, притягивая руками и ногами, не выпуская с того же положения, в котором вы находитесь, целуешь, оставляя отпечатки пальцев на плечах.
- Все, что в темноте, в ней должно и остаться… - но все еще не отпускаешь.
Не отпускаешь, оставляя поцелуи на ключицах, чувствуя тепло его рук, кожи на своём теле,  прижимая к себе.
- Тебе нужно отдохнуть… и поспать, - вместо того, чтобы отпустить…
Вместо того, чтобы отпустить, целуешь снова, думая, что это самое правильное – чувствовать мальчишку и не отпускать, раз все должно остаться в темноте…
В темноте Джон подхватывает на руки и несёт, а ты понимаешь, что поцелуй мешает, можете натолкнуться на что-то. Разрываешь его, оставляя касания по его коже, возвращаясь к его губам тогда, когда вы в спальне брата.
- Тогда у нас есть еще немного темноты… и только сегодня, - тогда не стоит терять время.
Тогда не стоит терять время, думаешь ты, путаясь в его волосах, теряясь в новом поцелуе. А на рассвете, поцеловав спящего Джона в щеку, уходишь к себе, забрав одежду с кухни, пряча вещи Джона за штору (он догадается, где искать, а идти в комнату – можно разбудить, ему нужен сон) – первую пару никто не отменял, а мальчишкам к третьей, тем более, время истекло.


На учебе бывает очень даже весело, особенно в первые дни, когда все встречаются, над всеми еще не висит дамоклов меч экзаменов, зачетов и объемных докладов. Люди рады друг друга видеть, урывают возможность повеселиться, рассказать о каникулах и натворить что-нибудь, что будет приятно вспоминать.
Вспоминать будет очень приятно, говоришь ты брату, первокурснику и новенькому здесь, который пока только оглядывается, а веселиться не собирается. Но как только он найдет нужную компанию… ты точно знаешь.
Ты точно знаешь, что ему будет весело. Первое время он всегда с вами – с тобой, Маргери, Деймоном, Ним и Геррисом, сбегая к вам после каждой лекции, а потом находит себе друга в своей группе.
Находит себе друга в своей группе. И ты рада – брату нужен товарищ и по учебе, и в выходках. Хотя спокойный Эйгон и приключения… надежда только на его нового друга, который, возможно, сможет, как Дени, вовлекать твоего брата в то, о чем он сначала будет жалеть, а потом вспоминать со смехом, ведь из таких моментов и строится жизнь.
Из таких моментов и строится жизнь, пусть не вся, но то яркое и чудесное, что в ней есть. В один из дней вы, казалось бы, серьезные третьекурсники становитесь наверху витой лестницы (у кабинета декана) и хихикая, как маленькие дети, строите план. В итоге Маргери сбегает вниз, обещая тебя встретить, а ты садишься на перила.
- В Кастерли витков больше, - фыркаешь.
Фыркаешь, по вашей лестнице ты каталась миллион раз, и в кругу этих людей, знающих, что кроется за именем Рейна, можешь говорить о своём доме. И начинаешь съезжать, набирая скорость и смеясь.
Смеясь, тебе всегда нравилось. В детстве в конце подхватывал ворчащий, но скрывающий улыбку дедушка, а потом ты научилась спрыгивать сама.
Сама, но, чтобы это вышло, в конце быть никого не должно. А ты видишь спину в темном свитере, на смех ее «обладатель» разворачивается, держа термокружку, и ты сбиваешь его с ног. Впрочем, ему хуже.
Ему хуже, а ты смеёшься, оказываясь на нем сверху. А кофе вокруг. Смотришь на мальчишку внизу и вокруг, видишь брата с огромными глазами, который подхватывает кружку с пола.
- Ты облил меня кофе?! – со смехом.
Со смехом, садясь, но не слезая с «жертвы», а потом смотришь на брата, понимая, что вот он, новый друг.
- Твой друг? – не понятно, кого из двух спрашиваешь.
Не понятно, кого из двух спрашиваешь, но ответ не нужен, ответ брат уже дал выражением лица. Ты внимательно смотришь на мальчишку, а потом тянешь ладошку к нему, чтобы коснуться щеки и обратить на себя внимание,
- Эй, друг брата, ты говоришь вообще? Как тебя зовут? – с любопытством.
С любопытством, а он вместо этого откуда-то достаёт пачку салфеток, начиная вытирать пятно кофе на твоей блузке, а ты хохочешь, слыша смех Маргери рядом.
- Так вот какой был план? Потрогать? – а мальчик краснеет еще больше.
Ещё больше, а начал в самом начале. И это трогательно, ты смущаешь специально, хотя тут и идиоту понятно, что жертва в ситуации именно он.
- Эймон,  милый, где ты его откопал? В снегах Севера? – со смехом.
Со смехом, когда мальчишка вытирать перестаёт, смущается, но его руки, чтобы куда-то деть, остаются на твоих ногах, которые все еще его держат.
- Даже так, ммм? – смотря на мальчишку со смехом в глазах.
Смотря на мальчишку со смехом в глазах, когда хохочет брат и отвечает на твой вопрос… одной фразой-именем, перебиваемым его же смехом «Джон… Сноу…».
- Значит, северный мальчишка, который знает…. Как разливать кофе, чтобы правильно положить руки, - которые все еще там же.
Все еще там же. Ты смеёшься, вставая, тянешь его за руку тоже вверх, поправляешь волосы и осматриваешь поражения.
- Тебе надо сменить рубашку. Мы живем недалеко, Эймон поделится, до пар успеем, - берёшь обоих за руки и тащишь в сторону выхода.
Тащишь в сторону выхода, беря у брата, которого называешь не его именем, термочашку, пробуя остаток кофе.
- Домашний? Хороший, - отдавая обратно. – Что ж, Джон Сноу, приятно познакомиться.
Отдавая обратно. Машешь ребятам на выходе, говоря, что теперь тебе тоже стоит сменить блузку, а они тоже хохочут.
Хохочут, а мальчишка краснеет и хлопает глазками, это так мило и умилительно, что ты улыбаешься и подмигиваешь Эйгону, прежде чем обратиться к его другу:
- Ты так мило смущаешься.
А мальчишка краснеет еще больше, а ты подхватываешь их за руки, уводя в сторону вашего дома. Вы поднимаетесь наверх, заходите в квартиру Эйгона, а ты идёшь в его спальню и берёшь васильковую рубашку – мальчишке подойдет.
- Вот, держи, - а брат начинает ныть.
А брат начинает ныть, что у Джона ожог, что вы можете остаться дома. А первая лекция у них дедушкина, ты смотришь на них с выражением лица, которое четко говорит «нет», но брат продолжает строить глаза кота из мультика, а Сноу стоит и хлопает глазами.
- Все приходится делать самой. Иди сюда, Сноу, будем проверять твои ожоги, - лицо брата вытягивается.
Вытягивается, а ты смеёшься, подхватывая выбранную рубашку. Расстёгиваешь ту, в которой мальчишка, стягиваешь и кидаешь брату, проводишь ладонью по месту «аварии», а новую вещь затем натягиваешь на Джона.
- Он цел, я проверила. Положи вещь в стирку, потом вернёшь другу, а теперь оба за мной, - а мальчишка все же мило смущается. – Вообще мог бы и о сестре позаботиться, ее кофе облили!
А мальчишка все же трогательно смущается, думаешь ты, когда заходишь к себе и переодеваешься, а потом снова хватаешь их за руки и тянешь к лекции, Эйгон тоже смущается и ворчит, а ты смеёшься снова, смотря на них обоих – похожи, это очень мило.
- А теперь учиться, - вталкиваешь в аудиторию. – После учебы с вас обоих кофе за блузку.
Брат спрашивает, вернулся ли Визерис, с ходу растерявшись, и заменив имя на то, что носит твой дракон, но понятно все… ты улыбаешься и киваешь головой.
- Да, ужин у нас, приходи, - повод отметить.
Повод отметить, что от бабушки он вернулся живым и здоровым к вам. Машешь им ладонью, киваешь дедушке, который строго смотрит на мальчишек в дверях, и уходишь, чтобы после пар потребовать свой кофе.

Отредактировано Adelheid Fawley (2018-11-20 21:53:43)

+1

32

Иногда время играет против нас. Бежит слишком быстро или тянется очень уж медленно. Сейчас как раз первый случай. Случай, когда мы вовсе забываем о времени, помня только друг о друге, растворяясь в моменте, забывая про все. Я вспоминаю тот день, после которого переехал в спальню к Рейнис, она – явно намекает мне на него. Стречки часов бегут, а Рейнис просит меня помолчать, целуя, что я с радостью и делаю. Уж о том, что я помню, я смогу рассказать и без слов.
Правда, реальность подступает к нам очень быстро. Элия надеется на меня и мою помощь ,и очень важно, чтобы праздник в ее кафе прошел хорошо. Мы все столько готовились к нему, мы не можем ее подвести. Совсем не можем – думаю я, обнимая Рейнис и целуя ее в шею ниже линии роста волос. И боги, старые и новые, даже не представляют, как сильно мне не хочется подниматься, разрывая объятия, и оставлять ее, даже зная, что очень скоро мы снова с ней увидимся, когда Рейнис придет на праздник как гость. Смотрю на часы и понимаю, что тянуть дольше нельзя, что в этот день время к нам совсем неблагосклонно. Мне приходится собрать всю волю, чтобы подняться и начать собираться. А Рейнис тянет меня назад.
- Мне тоже. – Я вдыхаю, а, почувствовав касание губ, вдыхаю воздух неровно. – Я очень не хочу уходить, ты бы знала, как. Но я нужен в кафе, помочь твоей маме.
Ловлю Рейнис в поцелуй, путаясь пальцами в прядях ее волос. Фетишисты – она мой фетиш, а я ее, дело не в чем-то конкретном, дело  в нас самих. Прижимаюсь лбом к ее лбу, затылком почти ощущая движение стрелок, которое играет совсем против нас.
- Идем в душ, а после поможешь мне с волосами?
Беру ее руку и подношу к своей шевелюре, целуя опять, а потом подхватываю на руки и несу в ванну, она нужна нам обоим, но нам нужно так спешить…
После влезаю в обычную одежду, переоденусь уже на месте, а вот волосы точно требуют вмешательства, и я готов позволить совершить святотатство над кудрями только пальцам Рейнис. И баночке с гелем, увы. Я уже опаздываю катастрофически, и сижу как на иголках, помощь Рейнис мне нужна, но нужна она поскорее. А она совсем не торопится, и я не выдерживаю.
- Рейнис, милая, мм… Там долго?
Хочу заглянуть в зеркало, чтобы понять, сколько еще осталось, но получаю претензию, мол, если бы я не мешал, все было бы скорее готово, и вообще, что я так тороплюсь, как будто хочу сбежать.
- Мне нужно было быть уже на полпути… - Я склоняю голову, а потом вспоминаю, что это мешает, и снова держу ее прямо. – Если бы я хотел сбежать, ммм… Это утро было бы совсем другим.
Я ловлю руку Рейнис и целую тыльную сторону ладони, снова вспоминая историю из прошлого, обычно я люблю касаться губами ладони с другой стороны, но сейчас делаю так.
- И если бы не твоя мама, оно тоже было бы другим. Но она рассчитывает на нас.
Пытаюсь высмотреть хотя бы как-то, что получается у меня на голое, и много ли еще осталось, и вдруг у меня звонит телефон. Почти подпрыгиваю, будучи уверенным, что это Элия меня уже ищет ,и что я смертельно опоздал и ужасно всех подвел, но мне звонит моя мама. Беру трубку и говорю «Алло?». А мама интересуется, встали ли мы, и не забыли ли, что сегодня большой серьезный день. За время разговора я успеваю посмотреть на часы на стене, на свои наручные часы, нажимая «отбой» - на экран телефона, а после на Рейнис, и склонить голову на бок, подозрительно смотря.
- Ты, случайно, не знаешь, почему мне нужно быть на полдороги к кафе, а моя мама спрашивает, проснулись ли мы? У нее все часы показывают меньше на 4 часа.
Как иллюстрация к этому вопросу, в дверях появляется широко и сладко зевающий Призрак, и уходит к своему месту, где лежит его любимый отобранный когда-то у меня плед с волками.
- Даже Призрак спит. Рейнис?
Я подходу к ней, обнимая, и заглядываю в лицо.
- Нам еще пока рано торопиться, м?... – Целую ее, притягивая ближе к себе. – Дорнийка.
Смотрю, хитро прищурившись, а после подхватываю на руки, смеясь.
- Значит, четыре часа? Целых четыре?
После опаздываем мы уже оба, и собираемся в спешке, хохоча.
В кафе играет джаз. У меня белая рубашка, рукава закатаны по локти, я готовлю кофе по заказам гостей, то и дело поглядывая на дверь. Элия в шелковом платье с бисером и волосами, собранными волной, которые придерживаются полоской бандо с ярким акцентом. И гости в нарядах под стать. Все получается отлично, только Рейнис все нет. Я снова поглядываю на часы, но время теперь тянется слишком медленно. Что с ним сегодня такое?
Когда она входит, я улыбаюсь. Синий шелк струится, слышится легкий звон. Она потрясающе красива, и мне так хочется выйти из-за стойки и подать ей руку, но я не могу оставить место, потому что это она гость, а я служащий, я на работе. Рейнис приветствует мама, а потом она подходит ко мне.
- Чего желает мисс?
Уже ставлю перед ней чашечку кофе с палочкой корицы, как она любит, и маленькое пирожное рядом.
- Платье не то, что мы покупали, и не одно из тех, которые ты давала сегодня для выбора. – Усмехаюсь, откуда мне знать, спросит она, когда я не видел ничего, кроме нее? Но так и было. – Ты прекрасна немыслимо. Моя.
Накрываю ее руку, когда она касается чашки, своей ладонью.
- Скоро у меня будет перерыв, подаришь мне танец? И что мисс еще желает, кроме кофе?

Большая семья, новые знакомства, новое место, много новых впечатлений, дракон… Который не пожелал выпускать Рейнис от себя, и я его понимаю, как никто другой. Вечер с Тайвином Ланнистером, разговоры, после которых я как будто понимаю, что мы с мамой здесь не чужие и не можем ими быть. Я не то чтобы думал об этом так, но беспокоился все равно, как нас примут, что мы увидим, что будет.
А будет утро и приготовление пирога с Элией. Будет возвращение «блудной дочери» и поцелуй, который нет нужды скрывать, и мука по коже, и завтрак в кругу семьи. Будут фразы – теплые, но с двойным смыслом. Я улыбаюсь, понимая, что Рейнис поняла второй подтекст, который прозвучал.
- Пока только о Валаре, но то ли еще будет.
Говорю с улыбкой, чувствуя касание губ за ухом. Тепло и нежно. И мне правда кажется, что уже очень скоро эта семья пополнится – пускай мы молоды, но это не мешает нам об этом думать. Призрак тоже приходит на это семейное сборище, и без него оно не считается полным.
- И он станет чаще тебя отпускать? А то этот хвост… У меня нет такого, мне сложно что-то противопоставить, ты знаешь?
Я смеюсь, а Рейнис треплет Призрака по шерсти и целует в нос. Когда-то могло бы это удивить, Призрак не выглядит как ручная собачка, но, зная о «ребенке», все вопросы отходят в сторону.
После еды мы выбираемся из замка в город. Аккуратные дома, недавно отреставрированные, люди, которые довольны своей жизнью и не хотят никуда переезжать. Такие места хороши сами по себе, и дракон, тень которого иногда падает на горожан, только добавляет ему специфики. Чем-то это напоминает мне Дорн – тоже люди, любящие свою землю со всеми ее странностями, обращающие недостатки во благо, а достоинства заставляющие заиграть всеми красками разом.
За обедом не забывают и о Призраке, не просто впуская его в ресторан, но и принося отдельное блюдо для волка. Мне нравится это место и то, как нас здесь принимают. А после мы снова идем к пещере, в которой живет дракон. Теплый воздух, пар, сказочное существо как будто не из этого мира, но часть его, и часть Рейнис, с которым моя часть, Призрак, спешит поздороваться раньше меня. Если вчера удар хоста разделил нас, то теперь Призрак подходит смело, и дракон тянется к нему. Рейнис касается их обоих, и остаюсь только я. Здороваюсь с Валаром, когда она редко тянет меня ближе и мою руку подносит к его морде. Теплая кожа дракона, живой огонь внутри, магия, как она есть, здесь, рядом. Он удивительно красивый – думаю я, а дракон толкает меня в плечо, как будто тоже здоровается и принимает вслед за Призраком.
Мы садимся рядом с теплым боком Валара, и он обхватывает нас хвостом, кладет голову нам обоим на колени, а Призрак с другой стороны подсовывает морду под руки. Я смеюсь, трогая теплую чешую, чувствуя силу дракона и понимая, что да, ребенок, это, действительно, то самое слово.
- Теперь я понимаю, почему ты так его зовешь. И маленьким тоже.
Дракон прикрывает глаза, и я чешу призрака между ушей.
- Вы поладили раньше, да?
Улыбаюсь, потому что это прекрасно.
- Я готов предоставлять сколько угодно места.
Я смеюсь, а дракон приоткрывает глаза и тыкает головой мне в живот, как будто говоря, что порыв мой прекрасен, но я сам не велик, и я хохочу, глядя на Рейнис, и сквозь смех спрашиваю:
- Надеюсь, это не намек на то, что я не в самой лучшей форме?
А Валар сжимает кольцо, не собираясь выпускать никого из своего сегодняшнего плена.
- А я и не хочу, чтобы он отпускал. – Обнимаю Рейнис, располагая ее голову у себя на плече. – И ты все про меня знаешь, пещеры…
Я наматываю на палец прядь ее волос и целую в макушку.
- С тобой, с вами, да еще и в пещере – о чем еще мечтать?
На утро одного из дней я открываю глаза, Рейнис еще спит, а мне хочется пить, и я думаю, что можно было бы наварить для всех кофе. Я вхожу на кухню, слыша, что там кто-то есть, и я думаю, что это Элия, но в кухне я застаю Тайвина Ланнистера. На кончике его носа очки, рукава засучены до локтей, стол посыпан мукой, и он, не поднимая головы, что-то мешает в большой кастрюле, а потом прерывается, размышляя.
- Дай мне разрыхлитель теста.
Я стою, все еще осознавая картину, когда взгляд из-под очков отрывается от теста и устремляется на меня.
- Ты же знаешь, что это такое, вчера вы с Элией пекли пироги, почему стоишь как столб?
Я подрываюсь и протягиваю ему пакетик, он берет и отсыпает в тесто несколько шепоток сразу. Следом я получаю задание включить печку, и так далее, я в немом удивлении продолжаю выполнять указания грозы университета и дедушки Рейнис, когда дверь в кухню открывается, и она заходит так же молча, будто призрак. Заходит, укутанная в одеяло, и садится на подоконник, наблюдая за нами. А мы продолжаем колдовать над тестом, Тайвин как на лекции с серьезным видом поясняет свои действия. Если положить мало разрыхлителя, если положить много, при какой температуре следует выпекать, какого размера лучше формировать хлеб, и какой у него должна быть правильная корочка. На этом моменте Тайвин поднимает взгляд на свою внучку и еле заметно, но заметно для тех, кто хочет увидеть, тепло улыбается.
- В правильной корочке у нас лучше всего разбирается Рейнис.
Когда тесто отправляется в печь, я все еще удивляюсь тому, что увидел и в чем принял участие. Предлагаю сделать всем кофе, пока мы ждем, и не могу удержаться от вопроса.
- Вы печете хлеб на всю семью? Всегда?
Тайвин и Рейнис заговорщицки переглядываются, и дедушка, улыбнувшись (мне не кажется!) как-то озорно, пожимает плечами:
- Хлеб? Какой хлеб? Кто печет?
И Рейнис добавляет:
- Мы ничего не видели.
И сама же первая отламывает от первого готового хлеба еще горячий кусок.
Уже после завтрака, после всего, когда мы остаемся с Рейнис одни, я не могу промолчать и оставить все, меня разрывает любопытство. Мы, конечно, ничего не видели, но не видели это вместе. Мы выбираемся в парк возле замка, и я беру ее за руку, притягивая ближе.
- Твой дедушка печет хлеб, но не раскрывает тайны, что это делает он. Почему он готов поделиться ей только с тобой? И со мной теперь. Расскажи, откуда это пошло? Я же сойду с ума от любопытства, хоть ничего и не видел.
Думаю снова о том, что увидел, и делюсь с Рейнис мыслями на это счет.
- А знаешь, мне кажется, что это вот его дело. Как раз то, что ему подходит, и эта загадочность тоже. Он уникальный, Тайвин Ланнистер. И очень надежный, самый надежный из всех, кого я встречал. Он любит свою семью, и, несмотря на работу, всегда найдет время и силы для каждого, да?

Нет ничего хуже неизвестности, когда воображение способно нарисовать самые страшные ужасы, и ты не знаешь, в какой верить, и даже не уверен, что твоего воображения достаточно для того, чтобы с точностью описать то, как ты считаешь, может произойти. Правда обычно все равно оказывается иной, сколько ни придумывай картинки в голове, сколько ни строй предположения. Мне кажется, что что-то делать бесполезно, хотя мне очень хочется сорваться и побежать, но сидеть одному в пустой квартире и ждать оказывается в разы тяжелее. Сидеть одному совсем – Призрак в квартире Эйгона, прямо посреди гостиной, и не собирается сдвигаться ни на сантиметр, на все попытки подойти и увести себя, отзывается тихим рычанием. Призрак впервые рычит на меня – никогда такого не видел и даже предположить не мог, что такое случится. Когда две части тебя не в ладу друг с другом ,и весь мир не в ладу с тобой, такое ожидание становится гораздо труднее. Друзья помогают, а больше всего – уверенный голос Тайвина Ланнистера в телефонной трубке, просящий меня ничего не предпринимать. Как я могу? Оказывается, вот это и самое сложное.
Разговоры, жесты, все говорит о растерянности. Я растерялся – снова, да. Я жду слов, но их нет, и невольно вспоминаю самое начало – Рейнис иногда не любит говорить о чем-то. Такие разговоры ни для кого не могут быть простыми, но они нужны, ведь как иначе, останутся непонятные моменты, с которыми каждый будет разбираться сам, и снова его воображение дорисует какую-то картинку к деталям, которые он знает. Я такого не хочу – и я запрещаю себе делать выводы и строить предположения. Я услышу то, что скажет мне Рейнис, и это будет единственной правдой. Потому что так оно и есть. Но на правду я отвечаю тоже правдой, и на вопрос, насмешливый, я прямо говорю, что да, ревную. Да, мне больно. Да, я вижу, то, чего здесь быть не может, но оно есть.
И Рейнис тоже больно, потому что я повел себя так, что заставил испытывать эту боль. Она, конечно, знает, что у меня ничего не осталось к прошлому. Она знает всю историю, знает, как я к ней отношусь. Но, несмотря на это, я среагировал не так, как будто это правда верное знание. И она тоже почувствовала все то же самое. Она знает все, но эмоции не убрать, именно потому, что она меня любит. И я люблю ее, и мы оба сделали друг другу что-то, что заставило каждого страдать. Мы оба виноваты. И оба не хотим и дальше заставлять друг друга испытывать все это. Она говорит, что это ни к чему и улыбается, касаясь пальцами моих рук. И я уже готов вскочить и притянуть ее, как будто ничто уже неважно. Ничто и правда неважно, кроме нас с ней. И она зовет меня Старком. Фамилия матери, единственная, под которой я никогда не представлялся, ведь я не Старк по факту, пусть и сколько угодно он самый до мозга костей.
А она показывает мне ключ, объясняя, от чего он, и я хмурюсь, вспоминая шрам у нее на руке. Вспоминая все, через что она прошла и как отходила от всего у меня на глазах. Мы тогда еще не знали, кто мы есть, и что наши истории связаны гораздо сильнее, чем мы можем предположить. Мне тогда было страшно за нее.
И мне страшно сейчас, зная, что он может сделать, хоть Рейнис и не даст себя в обиду, но может быть все, что угодно. Улыбка трогает мои губы, когда она смеется над одним из моих вопросов  – про ключ.
- Его можно было хранить не на себе. Я не об этом, но… Нет? Я это понял.
И догадываюсь, где она взяла его. Уж явно не у нашего отца или бабушки. Ключ бы хранился у самого надежного человека, которого она знает и доверяет безоговорочно.
- Дедушка?
И я вдруг понимаю, что это обращение почему-то срывается с моих губ намного легче, чем все другие к этому человеку, которые я раньше называл. И это странно, но как-то  верно. Это одна семья.
- Ты долго уговаривала?
Глажу ее руки в своих ладонях, а она перестает смеяться, подходит и садится ко мне на колени, и я обнимаю ее, притягивая к себе, сгребаю в охапку. Расстояние, стол, который рас разделял, и желание коснуться просто невыносимо. Расстояние – ложь. Важны только мы. Она сидит, говоря о Визерисе и наркотиках. Она собиралась за Визериса замуж, когда мы познакомились, я помню тот день и то, как узнал об этом. Она была счастлива. Но даже тогда, знаю, я понравился ей, пусть даже просто теоретически. Теперь все иначе. А я волнуюсь, зная, что она могла пострадать. Она встает, берет шкатулку, а я иду следом, осматривая, но не ищу того, что снова вызовет ревность, ищу то, что может заставить меня испугаться. Мой взгляд очень внимателен, а пальцы, кажется, почти дрожат. И мы доходим до последнего, снова следы, откуда они, и разгадка оказывается такой неожиданно легкой. И я выдыхаю, слыша то, что и так знаю, но так хотел услышать еще раз, сейчас.
- И я тебя, ты – моя жизнь.
Я тяну ее к себе и целую, и мне все еще страшно из-за того, что ей пришлось испытать, и все еще больно потому, что это случилось из-за меня, но тело от ее слов растекается по телу, и я понимаю – все прошло. Пройдет, потому что главное сказано, и оно с нами есть. И как раз вот тогда я снова вижу свое кольцо и рассказываю про него, и говорю Рейнис, чего бы хотел. А она говорит мне это сделать, зажимая мои пальцы вокруг кольца. И я поднимаю голову на нее и, хоть ответ уже есть, все равно задаю вопрос, который следует задать в этом случае, и надеваю кольцо ей на палец. И, мне кажется, что я – самый счастливый на этой планете человек. Мое имя вскрылось, мы наделали много глупостей, но теперь все будет правильно, ведь мы разрешили для себя или друг для друга какие-то вещи, которые оставались с нами, или нам казалось, что они могут возникнуть когда-то. Больше нет. И я даже признаю все, называя себя своим данным при рождении именем, и мне нравится то, что именно сейчас в нашей жизни вновь возникло вот это кольцо. А она говорит фразу, от которой я вдруг смеюсь, фыркаю себе под нос, мое настоящее имя и ненастоящая фамилия дают какую-то очень странную смесь.
- Это значит «да»?
И поцелуй ставит точку во всем том, что случилось. И я снова говорю, что люблю ее, и снова целую, и так мы почти забываем про время. А потом она вдруг говорит мне такое, от чего я как будто впадаю в ступор и удивленно хлопаю глазами.
- Что? Стресс? Ты так думала? Ты поэтому говорила, что нужно считать, что ничего не случилось? Боги Рейнис, да, у меня был стресс, но после тех твоих слов, и никак уж не до. Я все варианты перебрал, чем это тебе не нравится… Стресс!
Моему негодованию, кажется, нет предела, а Рейнис смеется, и я тоже начинаю смеяться, прижимая ее сильнее к себе.
- Стресс…
Все еще ворчу. А Рейнис вспоминает о том, у кого точно стресс есть – Призрак.
- Да уж… чтобы Призрак рычал на меня – я такого даже никогда бы и не подумал. Мне кажется, Эйгон снова считает, что кто-то оккупировал его квартиру, только на этот раз это белый волк. Кстати, Призрак выбрал гостиную...
И мне нравится мысль про ремонт. Если оставлять в прошлом что-то, то следует и в окружении навести что-то новое, и не только дверь. Может быть, лютоволк говорил нам и об этом тоже? Но все дела подождут, потому что Рейнис тянется ко мне, говоря, что скучала.
- И я скучал, ужасно.
И еще один поцелуй, который таки дает возможность нам потеряться во времени и во всех делах, которые нас окружают. И мы перебираемся из кухни в спальню, и все, вроде бы, хорошо, когда вдруг что-то случается, весьма неожиданное. Землетрясений в этой части страны предусмотрено не было, а, значит… Мы оба начинаем хохотать. Потому что это ножки кровати, и старая история, над которой мы вместе смеялись, снова напоминает о себе.
- А еще волки могут что-то сгрызть. Знаешь, как страдала обувь Рейгара?
Я снова фыркаю и тянусь к Рейнис, чтобы поцеловать.
- Но это ммм… Кто увидит, никогда не поверит, скажут, что мы все свалили на волка. Вот так и рождаются слухи.
Я снова смеюсь, думая, что трудный день, ссора, и так много переживаний, заканчиваются смехом, и это правильно. И я беру руку Рейнис, на которой надето кольцо, и целую ладонь, напоминая о еще одной старой истории. Ну и мне нравится делать так, даже если кто-то когда-то говорил мне, что нужно иначе.

Мне кажется, что мир расцветает, а время замирает, и мы с Рейной будто бы в одном собственном мире, здесь, на кухне, посреди темноты. Когда я чувствую ее рядом, то понимаю, что не могу больше молчать, пусть сегодня проявится вся правда. Эта правда касается ее, и она пусть решает, что делать, я больше не могу держать ее у себя, когда она рвется наружу касанием к волосам, объятиям, которые становятся ближе, тихим шепотом, ощущением прикосновения щеки к щеке. И губ к губам – когда она так близко, это невозможно – не потянуться, не коснуться, сдержать себя. Главное – темнота, свет разрушит все дело. Но, чувствуя ответ, замечая касания, объятия, которые делаются теснее, мне кажется, я совсем про все забываю. Или только начинаю все понимать.
Мне хочется, чтобы больше не было преград, и ткань – это преграда. Кожа к коже, ощущение, которое нельзя забыть. Рядом только подоконник, и мы в квартире не одни, но все это стирается, оставляя только ощущения, как под пальцами разбегается тепло, как губы Рейны скользят по коже, и как она близко, и как сильно хочется сократить расстояние еще. Когда мы снова можем дышать, я, кажется, боюсь шевельнуться, лишь бы не разрушить эту близость, которая еще с нами. И Рейна как будто чувствует то же. Тяну ее ближе навстречу ее движению, поцелуй – и пальцы сжимают плечи. Я скольжу руками по ее спине, утопая в нем, зная, что рано или поздно кто-то нарушит тишину, нужно будет что-то сказать. Я еще улыбаюсь, когда слышу ее фразу о темноте.
- Рейна?
Зову ее имя, еще не до конца понимая. И тянусь к ней, путаясь пальцами в прядях ее волос и целую, не давая говорить дальше. Смысл фразы догоняет меня, когда нам нужно сделать вдох, но я, наоборот, лишь тяну ее ближе, снова, целуя лицо, губы, шею, плечи, все, до чего могу дотянуться, и выдыхаю только:
- Нет.
Она говорит, что мне нужно поспать. Смотрю ей в глаза, не разрывая объятий, и она не делает этого, а вместо этого тянет и целует меня снова. Поцелуй говорит намного лучше всех слов, тем более когда они расходятся с делами, можно сделать вид, будто их нет. В конце концов, темнота все еще окружает нас, и кожа под пальцами все так же желанна, а руки не выпускают, притягивая снова и ближе.
- Ты хочешь темноту. Она еще здесь. И я здесь, с тобой, и не только сейчас.
Подхватываю ее на руки, переношу в спальню и опускаю вниз, целуя снова. Она опять говорит о темноте, и о сегодня, и я наклоняюсь, но останавливаюсь, потому что это не то, что хочу услышать.
- Почему? Только сегодня? Нет.
Веду ладонью вдоль ее тела и касаюсь лица, хочу заглянуть в него, прочитать по глазам, быть может, она смеется. Пошутила или ждет от меня ответа?
- Не только… Ты…
Новый поцелуй не дает мне договорить. Ее руки в моих волосах, и она тянет меня к себе, и я знаю, что важно, чтобы она меня услышала, и не понимаю, что это, ответ, и что он значит, но снова теряюсь, снова есть только я и она, а с прочим всем мы разберемся.
Просыпаюсь я резко, от того, что что-то на меня падает. В комнате я один, а дверь уже закрывается, скрывая за собой быстро уходящего Эймона. Я смотрю на то, что меня разбудило, и в голове начинает распутываться клубок взаимосвязанных осознаний. Джинсы, рубашка, и не только они – я проснулся не там, где предполагалось мне засыпать, а вещи и вовсе не должны были оказаться в одном месте. По крайней мере, не так.
Спальня Рейны, которая, на самом деле, настоящая спальня Эймона и то, что, кажется, вчера осталось на кухне, не дает другу простора для фантазии, да и по одному взгляду на меня все понятно. Я падаю назад на подушки, глядя на приоткрытую дверь, и думаю, что нужно выйти в люди. В квартире тишина, голосов я не слышу и думаю о том, где Рейна. Вчера она говорила что-то странное, я с ней спорил, но долго противостоять словами не смог… Все остальные мои вещи в другой спальне, телефон тоже там. Я одеваюсь, выглядываю – все так же тихо. Эймона не вижу и в гостевой спальне, где беру телефон – ни сообщений, ни звонков. У нее должна была быть первая пара, это нам с Эймоном попозже. Смотрю на экран – и не знаю, что написать. Звоню, она сбрасывает звонок. Набираю сообщение: «Рейна, не сбрасывай, нужно поговорить». Получаю ответ, что она на лекции и, если я не хочу, чтобы она сдавала экзамен до конца ее дней, мне нужно подождать. Ладно. Кошусь в сторону кухни, а сообщением прошу ее перезвонить мне, когда она сможет, и понимаю, что есть еще один человек, который ждет разговора. Мне делается очень неловко. Быстро душ и забросить в стирку белье – еще более неловко, уверен, что краснею, Рейна любит мне об этом говорить, и выхожу в единственное место, где я еще не был, сегодня. В кухню.
Я смотрю на Эймона, и мне кажется, что вижу свое отражение – взъерошенный, не знающий, куда себя деть и с подозрительным румянцем на щеках.
- Я сварю кофе!
Мне точно нужно чем-то занять руки, и, кажется, я почти слышу облегченный вздох, который вырывается у Эймона, и я с ним согласен. Кофе я делаю быстро, пытаясь собраться с мыслями и начать говорить хотя бы что-то, разливаю напиток по чашкам и оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Эймон вдруг выпаливает длинное предложение, соединенное в одно большое слово, в общем означающее: «Джонтыспалнамоейтеперьнашейкухнеивмоейспальнесмоейсетрой?», а я вздрагиваю и проливаю кофе на него, и останавливаюсь, вспыхивая.
- Ой, прости.
- И что, теперь мне раздеться?
- Боги, нет!
Мы смотрим друг на друга с совершенно обалдевшим выражением на обоих лицах, а потом начинаем нервно смеяться. Ставлю чашки и тоже сажусь за стол. Кухня. Нам обоим неловко, но пролитый кофе и диалог после разряжают обстановку. Мы делаем каждый по глотку кофе, отсмеявшись, но Эймон ждет ответа на свой длинный вопрос-слово.
- Ты видел, как она уходила? – Я смотрю на кофе в своей чашке. – Да. Она тебе что-то сказала?
Но Эймон Рейну тоже не застал. Зато увидел, что меня нет в его комнате, в гостиной тоже, а на кухне, стоило ему решить выглянуть на улицу, обнаружились вещи, наличие которых явно указывало, где меня искать, да и вариантов не оставалось больше. Все это Эймон тоже рассказал своей чашке, а после поднял на меня глаза.
- И мм… Это она…? – Он указывает на мою шею, и я краснею еще сильнее, зная, что там. – Нет, стой, молчи! Я не хочу знать! Так вы теперь…
- Не знаю.
- Как это?
А вот так. Я с ней спорил, но она не ответила, и я жду звонка, а она не звонит. Эймон смотрит на меня и вдруг достает откуда-то коньяк и ставит на стол. Смотрю на бутылку, а после на него и улыбаюсь.
- Обоим надо, да?
Но много мне нельзя, меня ждут мама и Призрак. Я снова проверяю телефон – ничего. А Эймон говорит, что мне нужно идти к маме сейчас, и я согласен – больше времени с ней, я ей нужен, и она волнуется обо мне сильнее, чем о себе самой. Но поехать с собой мне не даст – учеба, она еще вчера об этом мне несколько раз говорила. Скидываю Рейне еще одно сообщение, что поеду к маме, но все еще жду звонка и, когда коньяк немного выветривается, еду к ней, только перед этим вспоминаю о том, на что так смотрел Эймон и под его взглядом «мой мальчик совсем вырос», хотя вообще-то, мы ровесники, спрашиваю:
- Эймон… А у тебя водолазка есть?
И друг хохочет, открывая шкаф, а потом вдруг обнимает и совершенно серьезно говорит, что все будет хорошо, и это сразу обо всем – о маме, о Рейне, о том, что на меня он не держит зла. И я обнимаю его тоже совсем серьезно и благодарю, а он вдруг фыркает и заявляет, что кофе я на него пролил, но дальше это ничего не значит. Я смеюсь, выходя на улицу, и больше всего хочу верить, что он окажется прав, хотя телефон молчит.
Возвращаюсь я задумчивым, и мне кажется, что вместе с мамой уехало что-то важное. Детская беззаботность, наверное? Завтра нужно начинать искать работу, а я никогда этого не делал. Что я умею, на самом деле? Кофе варить?
На окне одной из кофеен мне попадается объявление о том, что нужны сотрудники. Чем черт не шутит? Захожу поговорить, честно говорю, что опыта нет, но меня просят сделать чашку, и обещают подумать. Я возвращаюсь и, прежде чем войти, смотрю наверх, на верхний этаж. Одна половина окно темная, в другой горит свет. Если Рейна вернулась, то она у брата. Дверь открывает Эймон, и я вижу Рейну, и смотрю на нее, не спуская глаз.
- Привет.
Эймон смотрит на нас и качает головой, говоря, что пойдет и сварит кофе, что звучит крайне сомнительно, но так мы остаемся один на один.
- Ты не перезвонила. И исчезла слишком быстро, я все проспал.
Я делаю шаг навстречу, хочу обнять ее, но с кухни вдруг доносится грохот, а следом ругань Эймона, и, кажется, другу нужна помощь. В кухне пол покрыт зернами кофе, а турка закипает на плите. Бросаюсь к ней, едва успевая снять перекипевший напиток, а Эймон дует на пальцы, быстро размахивая кистью в воздухе.
- Ты слишком сильно включил плиту.
Кошусь на Рейну снова, подставляя турку под холодную воду. Она занята братом, смотрит его руку, и разговор не получился. Ставлю варить новую порцию кофе и собираю зерна с пола – отпрыгивая от горячей посуды, Эймон опрокинул банку, которая была рядом. Проверяю, что все живы – к счастью, ожог совсем небольшой, скорее, неожиданность. А разговор с Рейной, который я хотел начать, превращается в разговор о маме. Говорю, что она держится и строит планы на ремонт в квартире и обустройство в ней.
- А тебе я покажу, как варить кофе, чтобы он не перекипал, хочешь?
Я спрашиваю друга, но он демонстративно дует на пальцы и говорит, что после такого больше не возьмется ни  в жизнь. Мы говорим еще какое-то время, только я смотрю на Рейну долго, а она как будто не видит мой взгляд, или мне так кажется. Наконец, приходит время расходиться. Намеренно кручусь на кухне дольше, чтобы остаться с Рейной один на один, но меня отправляют в комнату первым, говоря, что я устал. Я вхожу и оборачиваюсь на звук шагов – Рейна входит. Я подхожу к ней снова и обнимаю, теперь успеваю это сделать. И начинаю с того, на чем остановился тогда.
- Ты исчезла так быстро, что я не успел тебе ничего сказать. – Путаюсь пальцами в ее волосах, и тепло разбегается по телу. – Почему ты не перезвонила? Почему убежала утром?
Мы наконец-то может поговорить, заглядываю ей в лицо, проводя пальцами по щеке.
- Рейна, что происходит?

В школе друзей у меня не было, не сложилось. Люди, которым я доверял, меня обманывали, но другие были со мной. Со мной была моя мама, были кузены и кузины с Севера. Был Призрак. А чего ждать от учебы в университете? Я понимал, что это мне не повезло со школой. Что люди, которые там учились, больше интересовались фамилией и доходом отца, чем мной самим, а, когда понимали, что два фактора, интересующих их, совсем не интересуют меня, и что я не отвечаю каким-то ожиданиям в их свете, оставляли меня в покое, считая странным. А я считал странным их. Но, оказывается, очень хотел поверить.
Вера не обернулась для меня ничем хорошим, но это не значит, что я потерял веру в людей. Я не равняю всех по отдельно взятым людям и с интересом смотрю по сторонам, когда впервые переступаю порог университета. Единственная поправка – здесь я не Джейхейрис Таргариен. Я Джон Сноу, и эти имя и фамилия гораздо мне ближе. Все зовут меня Джоном кроме бабушки и отца, и пускай здесь тоже знают так же. Так никто не будет лепить ко мне какой-то ярлык, так я могу быть собой. И я улыбаюсь, видя людей, вместе с которыми буду учиться.
- Всем привет. Джон…
Поначалу все растеряны, все пытаются сообразить, что вообще делать. Лекции и семинары, преподаватели, аудитории, корпуса, и какая-то странная свобода – вроде бы учеба, обязательства, а, вроде бы, все уже не маленькие дети и сами планируют свое время, сами решают, что хотят изучать, сами пропускают или приходят на уроки. Я сижу в середине аудитории, когда лектор вещает что-то очень запутанное, а мы пытаемся записывать, но мысль от меня ускользает.
- Что он говорит, ты успеваешь?
Я смотрю в тетрадь соседа и вижу, что у того мысль прервалась еще раньше, ручка соскочила и оставила после себя длинную полосу. Лектор поднимается и странно смотрит в нашу сторону, и я пинаю локтем светловолосого мальчишку, который сломался раньше меня, и, кажется, заснул. Он подпрыгивает от неожиданности и осознает, где оказался, а преподаватель интересуется, неужели его лекции так скучны. Молча подпихиваю соседу свою тетрадь, и он с честным видом клянется, что все записывает, демонстрируя текст. Лектор кидает на него хмурый взгляд, но продолжает занудствовать дальше.
- Ты еще и пишешь всю эту чушь?
Сосед, кажется, потрясен.
- Если честно, я сломался еще минут пятнадцать назад и думал подсмотреть у тебя. А у тебя там…
Эймон смотрит в свою тетрадь и видит, как  ручка, выскальзывая из руки, оставила свои собственные каракули на память о самой скучной лекции на свете.
- Ты Джон, да? Я Эймон.
Так мы начинаем дружить. И вот теперь, с оглядкой назад, я думаю, как мне повезло, и как я был прав, не считая всех людей в округе одинаковыми. Школьные годы остались позади, и теперь впереди новое время. Студенчество. И новая жизнь. И люди, которых я здесь встречу, мне кажется, останутся со мной и им важен я, а не что-то, что у меня есть. А мне важны они.
Мы с Эймоном быстро находим что-то, что интересно нам обоим. Утром я прихожу с двумя кружками кофе, заклеймив позором странную жижу, которая льется из автомата в столовой. Кафе рядом есть, но туда надо идти, а я люблю варить кофе дома, и мне нравится знать, что напиток приносит кому-то кроме меня бодрость и радость. Мы стоим перед парами в холле возле лестницы и жалуемся друг другу на первую пару и ранний подъем. Кофе сейчас особенно необходим, Эймон зевает, и я перенимаю от него зевок тоже, когда вдруг слышу смех откуда-то сверху, разворачиваюсь, и происходит непонятно, что.
В следующий момент я лежу на спине, смотря в голубое небо Аустерлица, а потом перевожу взгляд на виновницу этого состояния, которая прилетела с лестницы прямо в меня, оказываясь сверху, а я держу ее, автоматически выпустив кружку когда-то в момент столкновения, не давая ушибиться. Она садится, но не слезает, и смеется. А кофе повсюду вокруг. Эймон поднимает кружку, а она спрашивает у него про меня. Я складываю показания вместе – у Эймона есть сестра и, видимо, это она. Она касается моего лица, обращая на себя мое внимание и спрашивает, говорю я, или нет. А я вижу, что она тоже испачкалась в кофе, следы аварии у нас обоих есть.
- Ты не ушиблась?
Я смущаюсь. У меня в сумке были салфетки, я достаю и пробую оттереть пятно от кофе на блузке, а рядом с нами уже много людей, и кто-то смеется, и сестра Эймона тоже подхватывает этот смех. Ее комментарий заставляет меня остановиться, и мне кажется, что я краснею. Слышу со стороны свое имя, которое выдавливает сквозь смех Эймон, и вижу, что отстаю с реакциями, не зная, куда теперь деть руки, ведь она все еще сидит на мне, и руки оказываются у нее на ногах. Она вновь говорит о руках и стает, подавая мне руку, я поднимаюсь следом.
- Да, я Джон.
Я краснею как рак, осматривая пятно и вспоминая путешествие собственных рук только что. Эймон говорит, что это его сестра Рейна. Улыбаюсь, я все еще смущен.
Смущен, потому что это сестра друга, с которой мы, выходит, вот так странно знакомимся. А еще она очень красивая, и это тоже заставляет мои щеки краснеть.
- И да, мы… с Севера.
Моя мама с Севера, мои кузены и кузины живут там, и фамилия Сноу тоже оттуда, так что все верно, все сошлось.
- Откуда ты взялась, с лестницы? Как будто сверху, я вообще тебя не видел.
Потираю затылок, которым успел приложиться об пол, но не слишком. На месте столкновения остатки кофе, но большинство из них у меня на свитере, а лекции близко. А она поправляет волосы, и я почему-то отмечаю, как они рассыпаются по плечам – черной блестящей волной.
- Северный мальчишка, который оказался в нужном месте, чтобы поймать?
Я улыбаюсь, снова покраснев. Не очень-то я ловил, признаться честно, это она меня сбила с ног. Но так звучит лучше, чем мальчишка, который хлопал глазами, считая звезды из глаз. Я слышу ответ вместе с касанием к руке, и краснею еще сильнее. Кажется, северным мальчишкам лучше помолчать. Или нет? Я смеюсь и спрашиваю дальше:
- Север не всегда означает замороженный айсберг.
А она указывает на пятна, которые я оставил на ней, когда не знал, что мне  делать. Вспыхиваю снова.
- Ой, прости. Не только блузка.
А она берет дело под свой контроль и говорит, что нам нужно переодеться. Мне не во что, но мокрый свитер – это точно не так одежда, которую хочется носить, не снимая. Я растерянно смотрю на Эймона, которого сестра ведет к выходу, ухватив одной рукой, а меня другой. По пути она делает глоток из уцелевшей чашки.
- И мне приятно. – Я бормочу, все еще не избавившись от смущения. – Это я варил, дома. И я не смущаюсь.
На последнее замечание слышу смех и Эймона, и его сестры.
- Ну, ладно, смущаюсь, облил тебя кофе. Не каждый же день такое. Вот Эймон не даст соврать.
На самом деле не в кофе дело. Рейна знает, что сказать и сделать, чтобы я покраснел, как будто только этим и занимается каждый день – ловит северных мальчишек и изучает их реакции на то или иное действие в свой адрес. Дома у Эймона мне выдается его рубашка, благо, что у нас один размер, и я почти иду переодеваться, а Эймон решает использовать шанс, чтобы остаться дома и не идти больше в университет. Выхожу на моменте уговоров и строго лица Рейны, выражающего явное неодобрение.
- У Джона ожог!
Эймон тыкает в меня, и, кажется, ждет, что я ему подыграю, но я только хлопаю глазами, и так стою не со своей одеждой в руках, не в своей квартире и все еще растерян после происшествия. Рейна реагирует быстрее меня. Стягивает с меня свитер и касается рукой кожи под ним, а после надевает на меня ту рубашку, что выбрала среди эймоновых. Кожа запоминает касание, и мне кажется, что я еще чувствую его.
Рейна уходит переодеваться, а я только успеваю спросить у Эймона, всегда ли она такая. Но, хоть это и странно, не могу сказать, что мне не нравится. И мне кажется, что я хотел бы задержать это касание дольше.
Дальше нас выпихивают на лекции и, прежде чем разойтись по аудиториям, я успеваю только удержать Рейну за руку и сказать ей еще раз:
- Прости за блузку, а кофе какой ты любишь?
Я сварю. А Эймон вдруг спрашивает о ком-то, имя я не знаю и никогда не слышал, и уже в аудитории шепотом спрашиваю, про кого они с сестрой говорили. Ответ почему-то мне не нравится – хотя неужели я правда думал, что Рейна одна, и у нее никого нет? У них будет ужин, а я пойду домой. Но сначала сварю кофе, который Рейна любит.
Дома у Эймона есть турка, а кофейные зерна покупаю я – те, которые сам люблю, и которые, думаю, подойдут. Еще я беру пряности, яйца, муку, захватываю кое-что еще – ну и пусть еще не зима, мне кажется, что для кое-каких блюд не бывает времени года. И мы втроем идем в квартиру к Эймону, будет обещанный кофе и печенье к нему.
- В духовке что, совсем не готовили? Выглядит как новенькая.
Я оборачиваюсь к брату и сестре, выгружая на стол свои покупки.
- Я не знал, что есть, поэтому купил все ингредиенты заново. Просто кофе пить слишком скучно, а с печеньем в самый раз. Что?
Они сидят на стульях и смотрят на меня с неподдельным удивлением, когда я говорю о печенье и духовке. Улыбаюсь немного смущенно.
- Я научился готовить в детстве. Мама… У нее не очень хорошо получается, а мне было интересно, и мне показали пару раз самое простое, а потом я стал выспрашивать и уже сам тренироваться. Мне нравится.
Не очень хорошо – это мягко сказано. Мама никогда не готовила ничего сложнее сэндвича, смеялась, что это занятие совсем не для нее. А мне было интересно, у нас работали люди на кухне, и они сначала подкармливали меня а, когда я начал задавать вопросы, показывали, что и как делать. Мама любит, когда я готовлю, а отец хмурится, когда видит меня у плиты, поэтому дома я делаю это только когда его нет дома. Зато здесь можно все.
Рейна подходит ко мне, слушая рассказ, и на словах о маме целует меня в щеку и касается волос, так что я запинаюсь и продолжаю, только когда она отходит к окну, собравшись с мыслями. Разговор о готовке, но я рассказываю о себе, возможно, Эймон тоже чего-то из этого еще не знает. А Рейна, кажется, права. Я, действительно, постоянно смущаюсь и краснею, и не знаю, что с этим сделать и нужно ли.
- А что, вы не готовите?
Перевожу взгляд с Эймона на Рейну и обратно. Друг, правда, не кажется человеком, близким к плите, но его сестра?
Рейна сказала, что любит простой черный кофе, с этим я справлюсь быстро. Печенье тоже быстро готовится, хотя Эймон и не может вспомнить, был ли у него противень, но он находится, что, кажется, вызывает у него искреннее удивление. Я смеюсь, спрашивая, точно ли он живет в этой квартире, и ставлю турку на огонь. Помешивая черный напиток, рассказываю еще немного дальше.
- И кофе я варить люблю. Если честно, я почти не пью никакие чаи, не люблю, кофе только. А вы?
Раздаю чашки и невзначай касаюсь рук Рейнис, отдавая ей ее напиток. Аромат печенья уже распространяется по кухне.
- Рейна, тебе понравилось? Хочешь, я буду тебе тоже приносить в университет чашку? У меня есть небольшой термос, как раз на троих.
Печенье я ссыпаю в большую пиалу и ставлю на стол. Немного волнуюсь, ведь готовка не так проста, может  не выйти, или вкусы людей могут не совпасть, и то, что кажется вкусным мне, не понравится другим. Сам беру печенье и откусываю – мне кажется, все вышло неплохо.
- А чашки тогда с вас.
Мне нравится мысль, и я думаю, что могу приносить и какие-то вкусные штуки к кофе, когда будет удаваться делать их дома. Я, правда, люблю это делать – и люблю видеть улыбки на лицах друзей. Зная, что смог вызвать их хотя бы вот этим. А еще мне нравится думать, что у них будет что-то мое, кофе в чашке или печенье в сумке. Пусть и не отдаю себе в этом отчета, но мне хочется оставлять часть себя в их жизнях. Даже в таких мелочах. А Эймон вдруг снова говорит о том Валаре, имя, которое я раньше не слышал, и от произнесения которого внутри что-то нехорошо сжимается. Поднимаю глаза и внимательно смотрю, запах печенья больше как будто не создает уют, а кто-то незримый его разрушает. Я слышу вопрос – о дате свадьбы. Смотрю на Рейну, что-то внутри меня нехорошо ворочается, и я ставлю чашку на стол, наверное, не рассчитав, громко, и молчу, ничего не говоря, когда она отвечает. Только смотрю, и взгляд из теплого делается напряженным. Меня же не должно удивлять и такое? Рейна наверняка многим нравится, и выбор свой сделала.
- Ты что, собираешься замуж?
Я смотрю на нее все так же а, когда наши взгляды встречаются, моргаю и отвожу взгляд. Встаю, чтобы долить всем еще кофе.
- Это здорово, поздравляю.
Люди строят свои жизни, встречают других людей, влюбляются и принимают решения. Это верный ход вещей, и это отлично, что кому-то в этом мире везет. Молчу, потому что что-то нехорошее все еще не успокаивается, я смотрю на кофе, на печенье, и думаю, какие это глупости. Маленькие мелочи, которые я могу сделать, и только.
- Правда, здорово.
Я улыбаюсь, доливая кофе Эймону. Улыбка выходит почему-то не такой искренней, чем до того, что странно, ведь сам я прошел через обман, и мне не хотелось бы, чтобы кто-то из моих друзей столкнулся с подобным. А здесь уверенность, и это должно радовать. У Рейны все хорошо.

0


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » 'Cause I heard it screaming out your name


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC