Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I WILL HEX UNTIL THE END OF TIME » The beast inside


The beast inside

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://media1.tenor.com/images/015572afa4cfe2f4363da8f841c472b6/tenor.gif

The beast inside

ДАТА: начало 2025

МЕСТО: особняк Фоули

УЧАСТНИКИ: Marhold Fawley, Adelheid Fawley

Don't tell no lie, lie, lie, lie
You can't deny ny-ny-ny
The beast inside side-side-side
[c Maroon 5 — Animals]

+2

2

Порой бывает ощущение, что ты не на месте. Не там, не тем занимаешься, общаешься не с теми людьми. Где они, люди, которые «те»? Усмехаюсь, понимая, какой ответ мне приходит на ум, но он не подходит, как ни крути. Или да? Непонятно, и тянет, и совершенно невозможно контролировать.
На работе новый сложный проект. Часы в Министерстве проносятся, мысли мои заняты большим серьезным делом, которое меня лично, как человека, не сотрудника, вообще-то совсем не касается, но выручает, позволяя занимать голову и руки, и приходить домой с единственным желанием упасть лицом в подушку и больше не шевелиться до самого утра. Просматриваю пергаменты, сидя у себя. Мне не хочется выходить к родителям, и нет желания общаться с кем-то, чтобы не подкармливать чувство неуместности происходящего. Гораздо проще вносить правки в документы, которые скоро я должен буду сдать начальству, и я сверяюсь со справочниками и здравым смыслом, помечая что-то на полях, вычеркивая строчки, заменяя их на другие.
Видела бы меня сейчас Аль. Корпею над бумагами, как студент перед экзаменом, который сдавать нужно завтра, а он не готов. К учебе я питал упорства не так уж много, то, что мне было интересно, получалось легко, а что не очень, игнорировалось, не вышло так лишь с зельями, и вот тогда, наверное, единственное время, когда я чуть ли не ночевал в библиотеке Хогвартса и грыз кончики перьев, задумавшись, стараясь понять логику или зазубрить то, на понимание чего у меня просто нет времени. Поднимаю глаза от пергаментов, потирая переносицу, с усмешкой выпуская изо рта кончик пера. Мархольд Фоули взрослый мальчик, работает на настоящей работе в Министерстве, его мнением интересуются важные люди, он дорабатывает то, что не смогли сделать другие сотрудники, а все так же грызет перо и ерошит волосы обеими руками, разбираясь с какой-то задачей. В случае с зельями мне помогала Адельхайд, а сейчас я должен разобраться со всем один.
Разбираться мне нужно не только с комментариями к документам, над которыми работает мой отдел. На самом деле, там все намного проще, чем в том, где еще мне нужно разобраться еще. С ощущением неуместности происходящего, например. С желаниями и тем, каким я хочу увидеть свое будущее. Это вопросы, которые должны интересовать меня гораздо больше, ведь от них зависит вся моя жизнь, а не от глупых бумажек, которые утвердят и примут и без меня. Именно поэтому я занимаюсь ими – бегство от реальности, нужно смотреть в глаза правде. И это отвратительно, нелепо и малодушно, но…
Пожалуй нужно сделать перерыв. Потянуться, размять плечи, выйти, наконец, в люди. Узнать, как дела у мамы и отца. Отвлечься вообще от всего, вспомнить, что, если где-то и есть мое место, так это здесь, дома, в кругу семьи. А еще, кажется, желудок напоминает о том, что я голоден. Простые человеческие желания – то, что нужно. Я бодро спускаюсь по лестнице, мне нравится движение, после долгого сидения в одной позе организм счастлив любой перемене. Нахожу ростбиф, сыр и хлеб, делаю сразу несколько сэндвичей, есть которые мне не хочется снова наверху, остаюсь, наливая чай. Первые морозы ударили совсем недавно, и на улице идет мелкий крупитчатый снег. Не очень хорошая погода, не располагающая на прогулки, а в кухне с чаем и едой все выглядит гораздо лучше. Есть места, в которых мне не хотелось бы сейчас оказаться. Так что, все познается в сравнении, по сути своей.
Захватив еды с собой, все-таки решаю вернуться к работе, заглянув до того к родителям, это нужно бы сделать. Но на пути к гостиной, где, наверняка, я найду их, мое внимание привлекает полоска света. Свет из комнат Аль – когда я спускался вниз, его не было. Да и кто станет заходить к ней, когда ее нет дома? Ну, вообще, может быть разное – домовики, мама… Но я уже толкаю дверь, чтобы проверить. Толкаю, и, стоит мне закрыть ее за собой, на меня обрушивается музыка. Громкая, неожиданная, меняющая сразу так много. Делающая всю мою канитель с бумажками, все мои размышления о будущем и прошлом незначительными. Я заглядываю дальше, и вижу ее, не зная, на что первым делом обратить внимание. Она с бокалом вина в руке крутится на стуле, раскачиваясь в такт звучащей мелодии, делает глоток, откидывая голову назад. Ее глаза закрыты, а она вдруг смеется и поворачивается, уже открывая глаза, глядя на меня.
- Аль…
Улыбка трогает мои губы, но вдруг я замечаю ее взгляд, совсем не тот, к которому и привык. И смех звучит не рассыпающимся бисером – холодом металла. А еще я вижу брызги, разводы красного цвета, и точно знаю, что это не вино, что только одно вещество  может оставить такие следы.
-  Адельхайд, черт возьми!
В два шага оказываюсь с ней рядом, беру за руки, рассматривая красные следы, осматривая Аль, но вижу, что кровь не ее, что она откуда-то извне. Откуда? Что случилось?
- Что случилось, Аль?
Не даю ей развернуться назад, заглядывая в лицо, касаюсь щеки и стираю красные капли, которые вижу. Бутылка вина выпита уже почти наполовину, бокал опасно накреняется – забираю его и ставлю рядом на стол. Музыка мешает мне думать хладнокровно, но взгляд Адельхайд, глаза с расширенными зрачками, мелкая дрожь в ладонях, которую, кажется, я чувствую, все это играет свою роль намного сильнее.
- Эй, не молчи, скажи, ты цела? Это не твоя кровь.
Моя сестра не даст себя в обиду, знаю, но она не железная, а обстоятельства иногда могут быть сильнее самого сильного на свете бойца. Понимаю, что дрожь, которую я чувствовал – моя. Это дрожат мои руки, и я сжимаю пальцы на ладонях Альхайд, тяну ее к себе, ничего не понимая, кроме одного – не все в порядке. Совсем не в порядке, случилось что-то, что ее выбило, да еще эти красные брызги так и стоят перед глазами. Я прижимаю ее, проводя рукой по волосам, просто чтобы почувствовать – она рядом. И чтобы она поняла, что не одна, что рядом с ней всегда будут люди, которые смогут поддержать. И которые не оставят беду, случившуюся с ней, без ответа.
Беру себя в руки – из нас двоих кто-то должен мыслить трезво. Мне как-то нужно все выяснить, даже если она не захочет говорить. Сажусь возле нее на полу, не выпуская из рук ладони, привлекаю внимание.
- Смехом и весельем меня не обманешь, дело даже не в крови. Мы вместе выросли, думаешь, я не знаю, как ты смеешься, когда тебе весело? Расскажи мне, все по порядку. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, но мне нужно понять.
Понять, что случилось, и от чего мне ее защищать. В голове вертятся совсем разные мысли, от каждой из которых мне становится сильно не по себе.

+2

3

I wonder why I'm still here,
Said I never would have been
Come back here again [ц.]

Есть ситуации, когда становится странно-весело. Это не простое и открытое веселье, настоящее и искреннее. Это что-то на грани. На лезвии, делящим обыденность с чем-то новым… и не совсем нормальным.
Не совсем нормальным можно считать твой смех, когда ты возвращаешься в начале зимы домой, никого не предупредив. Не совсем нормальным можно считать капли свежей крови на твоих руках. И явно не стоит считать чем-то обыденным то, как ты, устроившись на земле, рисуешь по первому белому снегу странные узоры алой краской на твоих ладонях, не вдумываясь, но улыбаясь. Красивое сочетание.
Красивое сочетание, которое ложится рунами-талисманами возле дома. Охранять спокойствие, чтобы никто не зашел, кроме семьи, не побеспокоил – вот цель цепи рунической фразы. Ты прикрываешь глаза, вставая. Кружишься на месте, смеясь, а капли крови на твоих руках давно уже засохли. Наверное, именно поэтому ты прекратила писать – «чернила» иссякли.
Иссякли, как и твое терпение. Тебе надоело видеть то, чего уже давно нет. К тому же, стоит признать, что время меняет все, расставляя по своим местам. Даже тебя оно превратило из девочки в голубом платье с вышивкой серебром в ту, что с интересом рассматривает кровь на своих руках и не чувствует угрызений совести.
Совести просто нет, кажется. Видимо, кровь матери, смешавшись с кровью отца, дает прекрасный результат – вода и бездна, все в тебе проклятием и благословением. Ты заходишь в свою комнату, включая музыку громко, - спасибо заклинанию звукоизоляции, никто не услышит, - и наливаешь вино.
Наливаешь вино в высокий бокал, поднимаешь его, смотря на просвет – алое. Как засохшая кровь на твоих руках и, кажется, лице – не стоило тереть щеки после рисунка по снегу. Но какая разница.
Какая разница, когда глоток вина приятным теплом разносится по венам. Определенно, все так, как должно было быть давно: время изменило тебя. Изменило желания и мысли, иначе откуда странные моменты, повторяющиеся раз за разом. Рано или поздно то, другое, должно было прекратиться. Но не так.
Не так. Не ложью и желанием взять и ударить. Ножом. Пару раз. Оставляя шрамы-воспоминания. Бедный Лука теперь навсегда останется с «украшенным» лицом. Ты позаботилась, произнеся заклинание, которое даже магии не позволит до конца убрать шрам от ножа с его щеки. Это урок.
Это урок. Голдштейн давно знает тебя, но вряд ли встречался с этой твоей частью, темной и действующей слишком быстро. Но теперь он запомнит раз и на всю жизнь, что не стоит лгать. А если забудет…
А если забудет, то ему лишь стоит посмотреть в зеркало, чтобы воспоминания вернулись. Нет, ты любила его, тогда, в школе. Любишь и сейчас, пусть уже не так, в другом качестве. Но ты знаешь одно – ложь не прощается.
Ложь не прощается, ведь она – плохой конец, ужасное начало. Поэтому ты не думала, когда провела лезвием глубоко. Когда руками расширила рану, улыбаясь. Когда его кровью на своих пальцах провела по своей щеке. Пусть он помнит.
Пусть он помнит. Но стало легче. Все должно закончиться и начаться в свое время. Но ощущение странного веселья не покидало тебя от того, что ложь все еще витает в воздухе. И не только та. Другая тоже.
Другая тоже, ты делаешь глоток, а потом улыбаешься, крутясь на стуле вокруг своей оси. Пожалуй, этот день ты тоже запомнишь.
Ты запомнишь, что ты не довольна тем, что дверь открывается. Полоска света из коридора попадает в полумрак твоей комнаты. Ты уже готова отправить что-нибудь в сторону незваного гостя, четко объяснив ему, что лучше убираться восвояси незамедлительно, но останавливаешься.
Останавливаешься и смеешься, видя, как меняется выражение лица Мархольда, когда он проходит в комнату. А ты, беря волшебную палочку, закрываешь за ним дверь громким хлопком. Если бы не магия, явно бы услышали. Но ты вовремя приглушаешь шум другим заклинанием.
- Именно так меня зовут, - еще один круг.
Еще один круг вокруг своей оси, а потом магия – второй бокал появляется рядом с твоим, наполняешь и его вином.
- Будешь? Или правильный Мархольд исполняет правила сухого закона? – прищурившись.
Прищурившись, внимательно рассматриваешь его, а потом делаешь глоток. В Маре нет того, что есть в тебе? Бездны, которая сейчас говорит? Или он удачно прячет ее где-то глубоко, заставляя спать? Любопытно.
Любопытно, но Мархольд не может даже нормально ругаться, только нечистую силу пытается призвать. Ты смеешься, думая о том, что все демоны, которым восклицает он, уже здесь. В каждом человеке на этой чертовой планете.
- Не боишься разбудить лихо своими словами? Осторожнее с тем, что просишь у магии - она может тебя услышать. Стоит взять это в расчет,– сквозь смех.
Смех. Действительно, слова всегда имели сакральное значение, особенно в мире магии. Каждый с детства это знает.
Знает Мархольд, что кровь не твоя, когда оказывается рядом, осматривая ладони. Ты все еще смеешься, цепляясь пальцами за его запястья – слабые разводы алого остаются на коже. Как на снеге за окном.
- То, что должно было, - пытаешься сделать круг.
Пытаешься сделать круг, но Мархольд держит руки, в итоге стул не поворачивается, а ты недовольно фыркаешь.  Он касается щеки, пальцами по разводам крови, а ты склоняешь головку на бок, также как и бокал в твоей руке.
Бокал в твоей руке исчезает, его забирают и ставят на более устойчивую поверхность. Ты закатываешь глаза на его следующий вопрос – цела, конечно, сам же говорит, что кровь не твоя.
Кровь не твоя, а ты чувствуешь дрожь. Тоже не твою. Переводишь взгляд на руки Мархольда, а потом смотришь ему в глаза.
- Ты веришь в предначертанное? – прекращая смеяться.
Прекращая смеяться, смотря внимательно, пристально, а он говорит что-то о том, что вы вместе выросли, что его не проведешь. Закатываешь глаза – блажь, в которую он хочет верить. Еще как обведешь вокруг пальчика, если очень захочешь.
- А что ты еще знаешь, ммм? -  наматывая на палец прядь его волос.
Наматывая на палец прядь его волос, притягивая к себе. Он просит рассказать все по порядку, а ты снова тихо смеешься. Мир – это хаос, пусть и упорядоченный, поэтому понятие порядка всегда будет субъективным.
- Не сейчас, - притягивая.
Притягивая к себе и целуя его, замыкая в кольцо, обвивая ногами, чтобы он был ближе. А потом разрываешь поцелуй, но от себя не отпускаешь.
- Теперь ты отнесешь меня в ванную. Мне, конечно, идет алый. Но этот грязный, - показываешь ладони.
Показываешь ладони. Кровь свернулась, стала некрасивого ржавого цвета. Не эстетично,думаешь ты, начиная выводить узоры по плечу Мархольда и требовательно смотря в сторону двери, ведущей к воде.
В сторону двери, ведущей к воде. У Мархольда нет выбора, только нести тебя, ты держишь его крепко. Вода набирается в глубокую мраморную ванную, - ты долго искала ее, - ты отпускаешь его и поворачиваешься спиной.
- Помоги, потом, быть может, что-то расскажу, - нараспев.
Нараспев, прежде чем бросить в воду соль и оказаться в ней. Приятно обжигает кожу. ты смотришь на Мархольда, который задаёт вопросы. На нем тоже кровь.
Кровь с твоих рук и щёк, чужая. Ему тоже не идёт. Ты смеёшься звонко и чисто, подплывая к бортику, где он сидит. Привстаешь и, обхватив его руками за шею, скидываешь вниз, в воду, к себе.
- Тебе тоже не идёт кровь, - прежде, чем уйти под воду с головой.
Уйти под воду с головой, чтобы смыть со щёк кровь, и вынырнуть без ржаво-алого цвета, который так не идёт тебе. Вдыхаешь, оказавшись на поверхности, и смеёшься, смотря на Мархольда. Никто не говорил, что не стоит искать подвох в сегодняшнем дне.

Отредактировано Adelheid Fawley (2018-03-25 20:14:01)

+2

4

Пожалуй, неизвестность – это то, что способно напугать сильнее всего. В неизвестности прячутся сразу все угрозы, и самые сокровенные, самые тайные страхи напрашиваются на ум, и тянут за собой все новые подробности того, что могло бы случиться, или уже случилось. Ни подтвердить, ни опровергнуть эти домыслы нельзя, потому что нет достоверной информации, только липкий страх, сжимающий все внутри, и картинки, которые подкидывает фантазия.
В такой ситуации очень важно успокоиться. Образумить фантазию, унять страхи и подпустить к себе объективность. Собрать сначала то, что известно доподлинно, и сфокусироваться на этом, постараться делать выводы из фактов. Мне, например, очевидно, что Адельхайд дома, что кровь – не ее. Еще – что она странно весела, слишком возбужденно смеется, слишком громко включила музыку, нарочито беззаботна. Как будто ничего не случилось, но я же вижу, случилось что-то. И совсем непростое.
Попытки подловить меня на словах я пропускаю мимо ушей, занимаясь как раз тем, что выцепляю видимые факты. Что задаю вопросы, чтобы получить большее представление о том, почему она такая. Аль смеется и предлагает мне вина. Вместо ответов беру бокал из ее рук и ставлю на стол, куда же потом отставляю и ее собственный.
- У нас нет сухого закона, но мне нужно знать, за что пьем.
Я не даю ей вертеться, осматриваю ладони, касаясь щеки. Лицо Аль перепачкано красным, как и руки, и как мои руки теперь. Мы оба как будто делим одну тайну на двоих – точнее, я пытаюсь узнать эту тайну, но она не спешит ее раскрывать. Но тайна нас уже объединяет. Два бокала вина, красные разводы по коже. Мне хочется их стереть. Забрать у нее, пусть переняв их на себя. Поднимаю на нее глаза. Я, правда, рад ее видеть. Я рад, что она дома, я скучал. Но я беспокоюсь, и мое беспокойство все сильнее. Не люблю ситуации неизвестности, ненавижу что-то не понимать, а Аль будто специально уходит от ответов, как будто ее состояние, то, что с ней происходит, совсем не мое дело. Но и не гонит. Хотя, если бы она попыталась, я бы не ушел. Она только смеется.
Смеется, но смех вдруг замолкает, а вопрос звучит странно в сложившейся ситуации.
- Я верю в магию. И в людей.
Это то, во что верю я. Предначертанное – такое сложное понятие. Судьба, рок, стечение обстоятельств. То, что стоит за всем.
Что стоит за людьми? Желания и поступки, мысли и мотивы. Что привело Аль домой, какое событие заставляет ее шумно веселиться и пить вино, о чем она молчит, и о чем хочет сказать? Пристальный внимательный взгляд глаза в глаза. Я ловлю его и не могу оторваться. Я понимаю, то, что случилось, все еще здесь, рядом с нами, но есть и другое. И оно тоже рядом, всегда было и есть, я это чувствую, а Аль?
Поцелуй. При каких-то других обстоятельствах все могло бы полететь туда, про что говорила Адельхайд чуть раньше. Про лихо, которое не стоит будить, про магию, которая слышит все. Но только смех, деланно звонкий, все еще звучит у меня в ушах, а красные разводы с наших рук не пропали, напротив, они как будто становятся ярче, бросаются в глаза, напоминая о том, о чем нельзя забывать. Но она близко, так, как не была никогда раньше. Так, что голова идет кругом, когда она прерывает поцелуй так же резко, но не отстраняется. Мои пальцы путаются в ее волосах, я прижимаю ее к себе, дышу тяжело.
И я начинаю складывать все ее слова. Слова и действия. И хмурюсь, когда в моей голове рождается версия. На ее щеке разводы крови. Чужой. А чужое нужно убрать.
- Это чужой цвет.
Неправильный и совсем не нужный. Легко поднимаю ее, отмечая про себя это чувство – Аль в моих руках, быть может, и было, но совсем по-другому. Ванна волшебным способом уже наполняется теплой водой, и здесь не слышно музыки, и с закрывающейся дверью стираются следы того странного смеха, той непонятной эйфории, с которой я столкнулся, войдя. Дверь закрывается, и теперь настроение другое. У меня – досада и пара лишних вопросов, которые я не задам, и категоричное нежелание выпускать Аль из моих рук, отпускать ее вообще куда-то, и вместе с ним много других эмоций. Но мне приходится отпустить ее. Эти следы чужой крови меня раздражают. Их не должно быть на ней, не должно быть, и все. Я беру полотенце, думая, что с его помощью избавлю Аль от них, но она опережает меня.
Помочь?
Прищуриваюсь, мои глаза темнеют. Меня дразнят, водят за нос обещаниями дать желаемое взамен на маленькие прихоти. Ведь она сознательно на это идет, специально не говорит, заставляя меня гадать, потому что я выполню то, что она просит, ей известно и это. Это злит. Злит, но снова подкидывает пищи для размышлений, фантазия снова рисует мне картинки, предшествующие появлению чужой крови на ее руках.
Что же, хорошо, я поверю. Белая кожа будто фарфоровая, тонкие линии и шорох ткани. Не могу удержаться, касаюсь и провожу пальцами по ее спине вдоль плеч, но она быстро исчезает из-под пальцев, слышен плеск воды.
Вода скрывает все, все спрячет и смоет, все унесет. Вода непостоянна, переменчива, но в то же время вечна. Аль нравится. Я сажусь на бортик ванны, опуская в воду пальцы. Теплая, почти горячая, но, мне тоже нравится этот огонь. Поднимаю руку и вижу, как разведенная водой кровь течет вниз по ладони. А позади руки вижу приближение Адельхайд.
- Я жду рассказа. Что случилось? Ты же понимаешь, что я спрашиваю не потому, что мне просто любопытно. Я волнуюсь за тебя. Ты можешь мне рассказать… Ты доверяешь мне?
Неужели в этом дело, в последнем вопросе? Признаться, я уже не знаю, что думать, я устал гадать и играть в угадайки. А Аль опять смеется, приближаясь ко мне. Тянет руки, обхватывает за шею и стягивает меня в воду вместе с громким плюх и целым полчищем брызг, разлетевшихся по пространству вне ванны. Я выныриваю, убирая налипшие волосы, и слышу про кровь на себе. Убрать чужое. Сделать своим.
- Рад, что в этом мы солидарны.
Когда Аль выныривает, на ней не остается и следа от разводов крови, и я смотрю на свои ладони – тоже нет. Я тянусь к ней, касаясь щеки, даже толком не зная, зачем, не думая – приближаюсь, прижимаясь лбом к ее лбу, смотрю прямо.
- Но ты увиливаешь от ответа. Ты обещала мне.
Наверное, русалки зачаровывают так моряков, заманивая в свои сети. Так же звонко смеются, подплывая из глубины, так же смотрят, внимательно, что-то подмечая. Так же водят их за нос, не договаривая, скрывая свои тайны.
А вокруг нас вода, которая смыла кровь. Крови было слишком мало для того, чтобы изменился цвет воды, но мне не нравится даже думать о том, что теперь ее стало больше. Знаю, что, стоит мне встать, одежда противно облепит все тело. Что придется отстраниться от Аль, и наше дыхание больше не будет смешиваться как сейчас, и я не смогу под пальцами чувствовать мягкость ее кожи. Снова что-то изменится, настроение станет другим.
- Слишком много крови вокруг, даже если ее и не видно. Все равно знаю, что она есть, не цвет, но присутствие.
На миг прикрываю глаза, прежде чем отстраниться и встать. Паранойя. И понимание, что не знаю, чем это все может закончиться. Одно заклинание быстро высушивает одежду, я подаю Аль полотенце и протягиваю руку, чтобы помочь ей выбраться.
- Я все еще жду твоего рассказа.
Хотя уже не знаю, в рассказе ли теперь дело.
В комнате больше нет громкой музыки, я был прав, что настроение опять изменится. Но бокалы на месте, и я беру один, тот, что предназначался мне, поднимаю, смотрю темно-красную жидкость на свет. Этот цвет подходит сюда гораздо лучше того, от которого мы оба избавились, что же...
- Раз я не знаю первой причины, придумаю свою. За правильный красный, который нам обоим идет.

Отредактировано Marhold Fawley (2018-03-27 00:08:05)

+2

5

Вера – очень странная вещь. Либо она есть, либо ее нет. И Мархольд говорит о том, что верит в людей, в магию. Ты смеешься тихо, внимательно смотря на него.  Он иногда такой наивный… в своей слепой вере. Но…
Но ты веришь в магию, точно так же, как и он. В людей нет – они уходят и приходят вовремя, предают и разочаровывают. Только семье можно верить. Ты всегда это знала. И сегодняшний день, отмеченный кровью на коже, на руках и на щеках, еще раз доказал это. Мар же в своем идеализме…
Мар же в своем идеализме умиляет тебя, а это в свою очередь заставляет внимание переключиться с одного на другое. Например, на поцелуй, на то, что он так близко, а ты тянешь его за волосы, не отвечая сразу, в честь чего разливается вино по бокалам.
Скажу, когда выпьешь, — прищуриваешься.
Прищуриваешься, смотря на него. Но понимаешь, что он уже поставил ваши бокалы. Что ты крепко держишь его, что сделать глоток сейчас ему не удастся, ведь теперь нужно смыть чужую кровь с кожи. Вода может смыть все.
Вода может смыть все. От нее все началось. И в ней все закончится. Но не сразу. Сначала он должен тебе помочь. Ты поворачиваешься к нему спиной, прося помочь. Нет, без этого могло бы обойтись, но так было бы не интересно. Ты любишь играть.
Ты любишь играть. Мархольд это знает и чувствует, ты уверена в этом, видя, как его глаза темнеют. От того на губах появляется улыбка, пусть он и не видит. Молния не просто расстегивается, за ней следует касание.
Касание, ты делаешь шаг назад, отзываясь на прикосновения, опираясь на него спиной. Ты думаешь о его словах.
Я доверяю тебе полностью. А ты себе? – перед тем, как оказаться в воде.
Перед тем, как оказаться в воде, смывая с себя ржаво-красные пятна. Вода приятно щиплет кожу, а потом тебе становится скучно, ты хочешь чего-то еще, поэтому стаскиваешь Мара вниз, к себе, в воду, обхватывая за шею. Ты смеешься чисто и звонко.
Ты смеешься чисто и звонко, когда брызги воды во все стороны по комнате разлетаются, когда он выныривает, говоря что-то о солидарности.
Ты прав в том, что говорил раньше. Это — чужое, ржавое, — прикрывая глаза.
Прикрывая глаза. Здесь и сейчас может быть только то, что принадлежит этому дому. Вашей крови и вам самим. Мархольд тянется к тебе, касается щеки и прижимается лбом ко лбу, смотря в глаза и говоря о доверии и обещаниях.
Никогда не верь людям, ммм, — если они не семья.
Если они не семья, вы – родные. Но для всех ответов есть свое время и место. Это не сейчас. Это не здесь. Вместо этого ты легко касаешься губами его губ, напевая какую-то странную песню, выводя узоры на его плечах, притягивая за них к себе ближе.
Обещала, но не уточняла время ответа, — еще одно касание. – Сейчас не нужный момент для него.
Вода остывает, но еще достаточно теплая, чтобы в ней остаться, но он говорит о том, что много крови вокруг. Нет, ты качаешь головкой отрицательно, прикрывая глаза, крови много сегодня на тебе. Но это не так важно.
Не так важно. Когда Мархольд собирается вставать, ты крепко сжимаешь его плечи, впиваясь в кожу ногтями. Ты недовольна совершенно его решением уйти от воды. Она же есть в вашей крови, так? Значит, все правильно.
Тебя пугает присутствие крови или кого-то еще, невидимого, здесь, в воде? – склоняя головку на бок.
Склоняя головку на бок, смотря на то, как он заклинанием сушит свою одежду и тянется за полотенцем, которое подает тебе. Ты смеешься, вставая и делая шаг навстречу, внимательно смотря на него.
Сегодня ты мне помогаешь, не забыл? – если…
Если он хочет, чтобы полотенце было на тебе, пусть сам это организует. Только он мнётся и не спешит, в итоге, закатив глаза, ты сама забираешь ткань и оборачиваешься в неё. Когда ткань оказывается на тебе, ты делаешь шаг в комнату, чтобы взять волшебную палочку и загасить весь свет, оставляя вас на несколько мгновений во тьме, прежде чем тем же волшебством зажигаешь свечи, расставленные по периметру комнаты всегда.  Ты думаешь о том…
Ты думаешь о том, что музыка исчезла, на этот раз вместо старой, звучащей ранним вечером, спокойная мелодия. Мар берет в руки бокал с вином, просматривает ее на свет – красиво. Без оттенка ржавчины.
- Ты прав, идет… выпьешь до дна? Или все еще чтишь сухой закон, который отрицаешь?
Идет цвет другой, с бликами алый, думаешь ты, оставляя его с бокалом на несколько секунд, чтобы подойти к туалетному столику и достать из полочки несколько вещей – масло и палочки для волос. Старые, расписные.  Они сегодня пригодятся, ты знаешь точно, чтобы волосы в длинном разговоре не мешали и не наматывались тобою на пальцы. Берёшь вещи и за ширмой меняешь одежду, возвращая все в привычное русло – тихое, мирное, обыденное. Без лишних и не нужных вам оттенков. Идешь обратно.
Идешь обратно к нему. Садишься на соседний стул и делаешь круг. Ты всегда любила вращаться, с самого детства. Берёшь в руки бокал с вином и делаешь глоток, довольно прикрываешь глаза, открыв которые, начинаешь следить за бликами на стенах.
- О чем ты хочешь узнать? Задавай вопросы, - киваешь головкой.
Киваешь головкой: если хочет узнать, спросит. Ведь если рассказывать с самого начала, можно сказать слишком много лишнего, а тебе это совершенно не нужно.
Не нужно, поэтому ты делаешь глоток, прежде чем разлить остатки вина по бокалам и начать отвечать, смотря на тени от пламени по стенам и коже, с которой сошла ржаво-алая кровь.

Отредактировано Adelheid Fawley (2018-03-27 18:18:54)

+1

6

Это с нами давно. Тонкая грань, которую мы чувствуем оба. Что-то, чему оба не даем названия, от чего заставляем себя отвлекаться, позволяя жизни вмешиваться, напоминаем себе. Кто мы? Семья Фоули никогда не вступала в конфликты волшебного мира, стараясь удержать нейтралитет. Выжидала, ища более выгодную позицию, использовала обстоятельства на руку себе и против своих врагов. Кто-то кажет, нечестно, назовет предательством. Но предать можно то, во что веришь, то, что важно и ценно, и это отнюдь не идеалы какой-то группы малознакомых, не интересных нам людей. Мы чтим свои устои и бережем единственное – крепость и безопасность  семьи.
Я вижу кровь на руках сестры и понимаю, один из этих постулатов подвергся угрозе. Но дело не только в этом. Адельхайд не даст себя в обиду, однако знаю, что и ее силы не бесконечны. Я хочу помочь. Только как быть, если помощь, прямую, в лоб, отвергают? Или, напротив, Аль нужна совсем другая помощь, и все не так, как вижу это я?
Я злюсь, но злоба проходит, когда я слышу ответ на свой вопрос. Глупое, если положить руку на сердце, сомнение, глупое вытягивание подтверждения тому, что знаю и так. Касаюсь пальцами белой кожи, чувствую ее тепло и движение навстречу. Вспоминаю то, о чем думал сегодня, когда еще не знал, что Адельхайд здесь. Знаю, что все непонятно, что все не в порядке, что я, правда, больше всего, хочу ей помочь, но, в то же время, понимаю – она здесь. Сейчас, со мной. Я могу коснуться ее, могу говорить, могу быть рядом. Не это ли важнее? Ведь я рад ей, на самом деле рад. И если она не может пока раскрыть свой секрет, не хочет или не знает, как, я не должен на нее давить, пытаться заставить. Она все понимает и доверяет мне, а я доверяю ей.
А, оказавшись в воде, я снова думаю о другом. Такой простой вопрос, но так сложно на него ответить. Доверяю ли я себе? Должно быть, да, но что тогда это значит? Я приближаюсь, касаясь ее, опять сокращая расстояние. Это поможет мне дать ответ? Вполне возможно. Легкое касание губ к губам, кажется, говорит мне о чем-то, а я лишь улыбаюсь еле заметной улыбкой, прикрывая глаза.
- Все, во что я могу верить, здесь. И чему доверять.
Люди – не все, только избранные. Магия – та, что всегда с нами. И это не только то, что происходит при взмахе волшебной палочкой и произнесении нужного слова. Магия повсюду, нужно только уметь чувствовать и знать ее. Наша семья всегда умела это делать. Магия…  И ощущение того, что беда отступит, оставаясь где-то за воротами, за оградой, окружающей замок. Что если мы вместе и рядом, нам подвластно все, нет того, с чем мы не сможем справиться. Чувствую еще одно касание и задерживаю его, не позволяя исчезнуть так быстро. Но кровь, краски, о которых мы говорили, момент, который, по словам Аль, не подходит для разговора. Могу лишь вздохнуть. Кровь вокруг нас незримо рядом, незримо окружает и не дает забыть.
- Тогда я подожду, когда настанет нужный момент. Ты дашь мне знать.
Провожу рукой по ее волосам, прижимая ее к себе крепче, прежде чем разорвать объятие, прежде чем встать из воды, выбраться из ванны, ступая навстречу переменам. Перемены настроения, которым Адельхайд противится, пытаясь меня удержать, но она должна понять, почему это нужно сделать.
- Здесь нет никого, кроме нас, только кровь, чужая, которой не должно быть здесь. – Нет, паранойя, но не такая, чтобы думать дальше в подобном ключе. – Пусть вода заберет ее и унесет отсюда, оставив все лишнее далеко.
Я протягиваю Аль полотенце и ловлю ее внимательный взгляд. А потом заворачиваю ее в мягкую ткань и переношу через бортик ванны. Вода, которую я прошу о помощи, исчезает, но мы уже в комнате, где гаснет свет и загораются свечи. Красиво, успокаивает. И музыка звучит в тон изменившейся атмосфере, как будто буря, было налетевшая, уже идет на убыль.
Беру стакан и говорю свой тост, а Аль все-таки продолжает прежнюю тему, с которой мы начинали. Я смотрю сквозь стекло на нее и улыбаюсь уголками губ. Это наш цвет, правильный, тот, который нужен. Грязь, кровь, вино, все красного цвета, но разница именно в нюансах, в оттенках. Сейчас он другой, и мы уже другие, не такие, что были в начале нашей встречи. Поднимаю бокал, как будто салютуя, поддерживая то, что начал уже я, и подношу его к губам. Жидкость оставляет приятный, немного терпкий вкус на языке.
- Адельхайд, это только вино. Как будто ты никогда не видела, чтобы я пил что-то крепче черного кофе.
Я улыбаюсь уже немного шире, ставя опустевший бокал обратно на столик. Это не только вино. Это контраст, показывающий, что верно, а что нет, что может быть здесь, а что мешает. Впрочем, старое ушло, и стоит о нем забыть, хотя бы на время закрыть глаза. Подумать о том, что происходит сию секунду, здесь и сейчас.
Сейчас Аль снова близко. И она тянет меня, уводит, не давая даже попробовать возразить что-то, даже если бы я и хотел. А у нее уже готово для меня задание. Хмурюсь, рассматривая это все, а она успевает скинуть полотенце, предоставляя «холст» и прося рисунок.
- Я очень давно этого не делал.
Фраза произносится после долгого молчания. Я не брал в руки кисть с того дня, как Аль уехала. Привычку искоренить было трудно, да я и не очень пытался, так что из-под перьев на работе иногда выходили маленькие картинки, рисунки, каракули, которые комкались и отправлялись вглубь стола или сразу в мусорную корзину. Рефлекс. Но, чтобы рисовать специально – нет. Не тянулись руки, желания не было. И вот сейчас она прочит меня вспомнить навык.
Я смотрю на белую кожу, будто светящуюся в пляске теней на стенах. Огонь, стихия, с которой мы не связаны, но мы его любим. Из маленького огонька может разрастись огромное пламя, способное уничтожить все, до чего оно коснется, но, в то же время, без него невозможна и жизнь. Сейчас, когда на пороге зима, пламя в камине, танец теней на стенах, все способно создать уют, ощущение защищенности, сыграть роль щита между тем, что мы любим, и опасностью, которая может тому угрожать. Что же сейчас, Альхайд? Пламя – наш друг или враг?
Аль убирает волосы наверх, и я невольно снова касаюсь ее кожи, опускаю глаза. Она следит, знаю, и ждет, что я буду делать. Обнимаю ее за плечи и кутаю в плед, который нахожу здесь же рядом, притягиваю ее ближе к себе, заставляя облокотиться на себя.
- Вспоминать забытое нужно понемногу, а так ты замерзнешь, и только зря. - Я беру ее руки в свои, зажимаю кисточку в пальцах, и моих, и ее. – Ты мне поможешь? Смотри.
Вторая пара ладоней оказывается рядом. Переворачиваю ее ладошку вверх, держу руку так, выглядывая из-за ее плеча.
- Мы вобрали в себя так много. От каждого по чуть-чуть. Старый древний род, собравший столько кровей. – Вывожу первую линию будущего узора, управляя ее же рукой. – Кажется, мы можем быть любыми, и это правда так. Так учили примеры многих поколений до нас – для каждой ситуации своя маска. Умение оставаться на плаву в любой ситуации, способность найти выход и самый лучший способ для достижения успеха. Наверное, из-за того, что мы собрали так много, главное в нас – то, что можно звать бездной. Или магией, правда? Она же гораздо глубже, чем то, что мы учим в школе, что делаем каждый день. Мы всегда чувствуем ее дыхание, знаем, что она рядом с нами. Чувствует ли она нас? Думаю, да.
Я вывожу линии, складывающиеся в сложный узор. Это непросто – я рисую, двигая рукой Аль, и мне, правда, приходится вспоминать. Но не перестаю говорить.
- Вода, огонь, земля или воздух – от каждой стихии мы можем брать то, что нужно нам. Пламя, такая крохотная искра, которую может раздуть ветер или загасить вода. Или земля не дать возможности огню вырасти дальше. И так во всем. Маски, роли, инструменты – но все внешнее. Когда рядом с нами дышит магия, любая ее часть становится ближе. Но сейчас мы там, где маски и роли ни к чему. Разве есть другое место на свете, надежнее, чем дом?
Кисточка срывается, хна попадает на мою руку, оставляя странную завитушку сбоку. Хочу стереть, а потом мне приходит в голову другое. Все так же рукой Аль продлеваю рисунок уже по своей ладони и отпускаю, оставляя кисточку в ее пальцах.
- Теперь ты. Нельзя бросать рисунок на полпути.
На ладони Аль то, что символизирует единство четырех стихий. Старый кельтский символ просматривается среди всех переплетений нанесенного узора. Что будет на моей руке? Решит она.

0

7

В мире миллион оттенков одного и того же цвета. Ты точно это знаешь. Как и понимаешь, что нужно быть крайне внимательной, чтобы разглядеть, что вино и кровь вовсе не похожи, как любят сравнивать пафосно подростки. Разница в мелочах.
Разница в мелочах, думаешь ты, смывая с кожи чужую кровь, а потом утягивая за собой в воду Мархольда, вспоминая старую сказку о Мелюзине, водной фее, заманивающей на дно, остановившейся лишь однажды.
Остановившейся лишь однажды, но у тебя совершенно нет желания повторять ее поступок. Границ нет, даже те, которые вы сами себе придумали, размыты в крови, в вине. А он пытается встать.
А он пытается встать, ты недовольно цепляешься за него, но вместо этого оказываешься вытащенной из ванной.
- Все, во что можешь верить, чему можешь доверять, здесь? Понимаю, - киваешь головкой в такт его словам и своим мыслям.
В такт его словам и своим мыслям, позволяя закутать себя в полотенце и внести в комнату. Магией меняешь музыку, свет. Так лучше.
Так лучше, думаешь ты, улыбаясь, а в глазах все ещё вино.
Все ещё вино, к которому отходит Мархольд. Он берет бокал, а ты думаешь, что оттенков много, что разница в деталях. И этот алый правильный.
Правильный, в отличие от того, с чего все началось – кровь слишком яркая и вязкая, брезгливость. Возможно, от того, что чужая.
Что чужая, не ваша. Все переворачивается, а ты довольно улыбаешься, напевая мелодию, тихо разносящуюся по комнате, подначивая Мара пить, говоря о вине.
- А ты пьёшь что-то крепче, чем чёрный кофе? – прищуриваясь.
Прищуриваясь, думая о том, что он прав в другом – для всего есть верные моменты. Он ждёт, чтобы ты заговорила, но не сейчас. Потому что сейчас все правильно.
Все правильно, только нужно понять, как всем этим распорядиться. Вы от бездны, и ты ощущаешь тень глубоко внутри.
Тень глубоко внутри шепчет и шевелится, клубами сворачиваясь, завиваясь. Тебе нравится это ощущение. Как вино по венам.
Как вино по венам, с кровью-бездной смешивается, ты чувствуешь. А бокал опустел, звон пустого стекла, когда Мар его ставит там, где взял. А ты походишь.
А ты подходишь и тянешь его, ведомая маленькой прихотью-идеей. В конце концов, за то, что вытащил тебя из ванной, и не остался в воде, он тебе должен.
Он тебе должен как минимум рисунки хной. Ты смеёшься тихо, думая, что для точности нанесения свет не очень подходит, но цель же совсем в другом – жить здесь и сейчас. К тому же, момент так подходит. Раз уж вы верите только тому, что здесь. Улыбаешься.
Улыбаешься легко, слыша его слова о том, что он давно этого не делал. И лишь полотенце скидываешь, думая о том, что рисунок по ребру тебе понравится. Изображение – на его усмотрение. К нему всегда идёт то, что тебе нравится – прикосновение.
- У тебя получится, - и рисовать, и касаться.
И рисовать, и касаться, вино с кровью смешано сейчас у обоих. Ты убираешь волосы наверх, следишь за ним, а он касается, потом кутая в плед. Ты тихо смеёшься.
Ты тихо смеёшься, когда смотришь в глаза, зная, что в твоих отблески огня и вина. Кажется, Мархольд бросает тебе вызов.
Мархольд бросает тебе вызов, думаешь ты, как в детстве, когда вы играли в какую-то игру. Сейчас ты тоже не собираешься останавливаться. Тем более, он тебе задолжал уже два раза – вода и земля, последняя – хна. Но ты знаешь, что с этим делать.
Но ты знаешь, что с этим делать. Импульсы отходят на второй план, мысли проясняются, и ты улыбаешься, когда облокачиваешься на него, зная, что он не видит.
- С чем помочь? – полуоборачиваясь.
Полуоборачиваясь, когда говоришь, касаясь губами губ в шепоте. А он рисует по твоей коже, смотря из-за плеча, рассказывая старые сказки.
Рассказывая старые, как мир, сказки, говоря, думая, что успокаивает. Мархольд никогда не понимал, что между тем, что говорят, и как могут понять, иногда лежит очень большая пропасть. И горе тому, кто не может чувствовать эту тонкую грань в своих фразах.
Тонкую грань в своих фразах, сказанных в ходе повествованиях старых легенд, он не улавливает, позволяя тебе думать. Ошибка.
Ошибка, думаешь ты, когда он рисует по тебе твоей же рукой. Хна сохнет быстро в бликах огня, а ты даёшь его словам обрести свободу. Слова, произнесённые вслух, это первая магия мира, первая бездна – они становятся реальностью.
Реальностью, думаешь ты, как и четыре элемента, которые он по твоим рукам изображает в едином символе.
В едином символе, сложном и старом, как сам мир. Но четыре стихии – это не бездна, он не прав. Бездна – это то, из чего они явились на свет, из чего появилась магия, состоящая из них. В тебе ее так много, она в крови сейчас. Вином и дымом.
Вином и дымом. А он говорит о дыхании, и ты снова полуобрачиваешься к нему, чтобы он чувствовал твоё дыхание на своём лице. Мар рассуждает о масках, доме, о том, что здесь они не нужны. Ты тихо смеёшься, снова касаясь, когда говоришь, позволяя законченному рисунку высохнуть, но не продолжая виток на его руке, когда он твою ладонь отпускает. Ты никогда не умела рисовать. К тому же, совсем не время. Он же сам говорил, что все должно быть вовремя. Значит, не сейчас.
- Теперь я, ты прав… - улыбаешься, смотря на него.
Улыбаешься, смотря на него, думая о том, что немного бездны будет ему к лицу. К той магии, что в нем, которую он изобразил на твоей коже.
- Для каждой ситуации – своя маска, - повторяешь его слова. – Какая сейчас на тебе, ммм? И зачем она тебе, если мы дома?
Резко поворачиваешься, не заботясь о пледе, покрывающем тебя, и нажимаешь ему на плечи, заставляя лечь, смотришь сверху вниз, проводя ладошкой по его щеке, ниже, медленно пуговицы расстёгивая, по коже узоры. Чтобы наклониться и оставить несколько поцелуев по линии, которую провела пальцами.
- Для света так много масок, правда? Он заставляет прятаться, как будто лишний, смотрит, - прикусывая кожу.
Прикусывая кожу, когда дорожку вниз из поцелуев ведёшь, когда берёшь волшебную палочку и свет убираешь полностью, заботишься о том, чтобы ничего, даже ни звука не проникало к вам из внешнего мира – теперь кругом бездна.
Кругом бездна. Но в бездне нет места постороннему. Звуку. Музыка тоже исчезает. Только тьма вокруг. Только касания, которые ведёшь ниже.
- Нельзя оставлять на полпути, ммм? – перекидывая.
Перекидывая через него ногу и за плечо потянув на себя, чтобы поймать в поцелуй, стягивая ткань, мешает. Ты снова касаешься, чувствуя бездну вокруг вас. Нет ничего лишнего. Касания, вы, дыхание.

Некоторые события меняют все, стирая границы выдуманные и те, которые есть на самом деле. Вы играли в них, хоть они были не вашими.
Они были не вашими, но принадлежали обществу, в котором вы живете. Но больше так продолжаться не может: понимая, что все не так, как должно быть, это ощущается самым правильным, что может быть.
Самым правильным, что может быть. Поэтому одна из комнат периодически пустует, хаотично, кто первым к кому придёт. День и ночь.
День и ночь теперь делятся слишком четко. Маски и вне их. Но все под покровом строжайшей тайны, когда скрывать совсем не хочется.
Скрывать совсем не хочется, - заметь ваши родители, возможно, раньше бы правду сказали и решили бы все проблемы, но вы, кажется, слишком хорошо играете в прятки, - но приходится. Так продолжается…
Так продолжается. В бездне и почти без слов, лишь иногда тихо обсуждая, что с этим делать, зная, что единственные варианты, которые вы можете предположить, слишком радикальны.  Поэтому вы часто об этом молчите.
Часто об этом молчите, но думаете. В один из дней ты решаешь, что хотя бы однажды нужно все изменить и не просыпаться до рассвета, чтобы разбежаться. Тем более родители уехали куда-то, а рабочий день… плевать.
Плевать, думаешь ты, отключая будильники, когда Мар уже спит, а потом обратно скользишь под одеяло, обнимая его, кожей касаясь кожи. И засыпая.
И засыпая, зная, что завтра никто вас не побеспокоит. Даже солнечный свет спрятан за плотными шторами и заклинанием, чтобы ночь длилась как можно дольше, ведь это ваше время. Но не стоит ничего планировать…
Но не стоит ничего планировать спонтанно, думаешь ты, слыша шорох и поднимая голову. Кажется, в доме кто-то есть…
В доме кто-то есть, скрипит дверь комнаты Мархольда, ты оказываешься с головой под одеялом: девушка не вызовет вопроса… а вот ты, вероятно, можешь. И будь на тебе ещё одежда, разбросанная сейчас по полу, было бы намного проще все обратить в совершенно бытовую ситуацию. Но…
Но ты под одеялом, а Мархольд даже не шелохнулся, спит. Ты не можешь говорить, толкнуть тоже… на легкие прикосновения он не реагирует пробуждением, в итоге просто кусаешь его за бок сначала легко, а потом сильнее, мысленно про себя желая доброго утра, если уж с первой попытки не проснулся. И слышишь…
И слышишь, как эльф спрашивает, почему Мар дома, а не на работе, извиняясь, что беспокоить не хотел. А под одеялом слишком тепло.
А под одеялом слишком тепло, ты бы с удовольствием выбралась наружу, но, кажется, домовик не прекращает расточать извинения, а Мархольд его слушать, не реагируя снова на легкие прикосновения к своей руке, не ассоциируя их с твоей мысленной просьбой посторонних выпроводить. Надо думать…
Надо думать, считаешь ты. А потом решаешь, что это у него день – домовик наверняка снял заклинание и открыл шторы, а у тебя здесь темно. И…
И мысль приходит сама по себе (не может же он, когда ты будешь ее выполнять, оставить кого-то в комнате), ты проводишь ладошкой по его коже, где-то сжимая, а где-то едва касаясь, а потом целуешь, изучая снова его тело. Улыбаешься мысли о том, что у тебя все ещё темнота и ночь…
Улыбаешься мысли о том, что у тебя все ещё темнота, ваше время, поэтому чувствуешь себя свободно… и адреналин по крови, как в детстве, когда пытались сделать что-то запрещённое. А день – это запрет.
А день – это запрет. Ещё раз прикусываешь его кожу, не выбираясь из-под одеяло, лишь удобнее устраиваясь под ним, чтобы продолжить намекать ему, что кто-то в комнате лишний… хотя об этом ты уже совсем не думаешь. Видимо, об этом придётся позаботиться ему самому. Ведь день у него, в комнате. У тебя же тьма вокруг и нет ни луча света.
Нет ни луча света. Кажется, эта новая затея тебе нравится, главное, чтобы все же лишних не осталось. И нужно будет найти такое место, где вы сможете быть хотя бы иногда даже днём.

Отредактировано Adelheid Fawley (2018-09-18 12:03:38)

+1

8

Очень много контрастов и ощущений, слишком много фраз – двояких, которые можно легко обыграть. Переиграть каждое слово, ведь за ними так много смыслов. Волшебство.
Магия в танце теней и бликов, в музыке, которая звучит, в бокале с вином и на кончике кисточки, которая выводит узор. Магия во всем, что нас окружает и во всем, что мы делаем. Может ли быть что-то запретное, что-то неверное в этом всем?
Мне кажется, что очень многое путает и сбивает меня. Белая кожа, прикосновение к которой распаляет, заставляя думать не о том и не так. Шепот в губы, которых так хочется коснуться, сократив расстояние. Вкус которых я уже знаю и хочу почувствовать снова. Но обрываю себя. Я говорю, рисуя, идя на поводу, потому что сам хочу того же. Я могу остановить пальцы, заставить их не продолжать касание, превращая его в узор по коже, продолженный потом касаниями губ. Я могу уговорить себя поставить границу, обернув Аль в плед. Но я пью вино, я смотрю на отблески огня и на пляску бликов одного и другого в зрачках Аль, когда она смотрит так прямо. Я знаю, что и мой взгляд выдает – те же блики, та же искра, которую я стараюсь загасить в отличие от Адельхайд, пламя в ее глазах лишь растет. Вода и огонь, две стихии, которые сегодня играют на одной стороне, а бездна стоит за ними и ждет, когда сможет выйти вперед она. Я говорю о ней.
Я говорю о бездне и стихиях, о том, во что можно верить. Верю ли себе я – спрашивает меня Аль, а я почти не вспоминаю, что должен назвать ее сестрой, быть старшим братом. Мои желания под запретом, но я сам говорю о том, что маски дома нам ни к чему, сам прошу ее открыть лицо. И со всей силы цепляюсь за то, что раньше считал своим лицом, а теперь?
А теперь кисть выводит символ четырех стихий, всего сущего в нашем мире. Символ единения, огонь и вода, воздух и земля. Брат и сестра, мужчина и женщина. Блики бегут и тени пляшут сильнее. Свет и тьма. Одно, которое не способно существовать без другого.
Слова не могут быть просто словами. Как такие минуты не могут быть просто временем, а рисунок по коже просто рисунком хной. Я знаю, чего я хотел бы на самом деле, но не могу себе в этом признаться, все еще не доверяя. Или, напротив, доверяя слишком сильно? Я могу пойти против себя, уговорив тем, что делаю это ради Аль, но так ли на самом деле это?
Ставлю кляксу на руке и прошу Адельхайд продолжить узор, не выпуская ее рук из своих, не отставляя кисточку. А в венах бежит вино и огонь, и их отблески в улыбке, с которой смотрит на меня Аль. Контрасты бликами все еще играют, стирая границы, позволяя сильнее развиться мыслям, которые раньше мелькали, но очень блекло. Слишком блекло – думаю я, когда слышу повтор своих собственных слов и знаю ответ на вопрос. Я много думаю, импульсивность – это не про меня…
- Старшего брата.
Одними губами, но Аль может прочитать слова. Она заставляет меня лечь, смотрит сверху вниз, и я чувствую, как маска, про которую мы говорим, трескается миллионом осколков. Я ловлю ее руки, но не останавливаю, веду по плечам вверх и вниз по спине, когда она открывает кожу, ведет линию – пальцами и губами. То, о чем думал я, но заставил себя взять в руки кисть. Искра больше не тлеет, мало подлито в огонь. Точнее, вино, красное, того оттенка, что мы считаем верным.
Свет исчезает, звук тоже, и магия, про которую я говорил так опасно, оказывается близко, касается нас, закрывая собой весь прочий мир. Мы в ней, в той самой бездне, которая живет в каждом из нас, вот она и вырвалась на свободу, вот и маски разлетелись, открывая то, кто мы есть.
Я больше не думаю ни о чем, ни о том, кто мы по крови, ни о том, чья кровь была на руках, которые сейчас касаются меня, ни о человеке, чье имя я знаю, но оно совсем не приходит на ум. Аль здесь, со мной, это то, что мне нужно знать. И магия вокруг, такая, которую мы сдерживали слишком долго, закрывая в глубине, выпуская на поверхности не настоящие лица. Стирается все – в темноте, в бездне, есть только мы с ней, и только касания способны сейчас говорить. Она тянет, и я сжимаю ее в объятиях, прижимая к себе, тоже убирая лишнее – ткань. Кожа к коже, и только так будет верно. И только мы с Аль – вот, что важно.
Тьма отступает только с моментом рассвета. Когда солнце являет первые отблески миру, мы понимаем, что больше не можем молчать обо всем. Ее голова на моем плече, я поглаживаю ее кожу, будто продолжая рисовать, только уже так, как придумала делать она. Такие рисунки мне нравятся больше, теперь я могу признать это, прежде всего, для себя.
- Лишний скоро появится.
Ночью лишних не было, ничего лишнего, что могло бы помешать нам открыть лицо.
- Как будто будет смотреть. Очень много лишних, правда? Права только ночь.
Я прикрываю глаза, вздыхая, и улыбаюсь, оставляя на коже Аль поцелуй, один из сотни тех, что были, и из тысяч тех, что еще будут. Я знаю, что мы не будем сожалеть, после того, как сделали самую правильную в этом глупом с нелепыми правилами мире вещь, после того, как ответили на вопросы – прежде всего, себе.
- Как так выходит, что люди считают свет добрым? Мне кажется, я его ненавижу, а ты? Ему что-то нужно, он требует слишком много, забирая себе столько важного. Ночь не отбирает, она дарит  –время, возможности, истину. Она, наоборот, открывает глаза.
Кошусь в сторону окна и отворачиваюсь, утыкаясь лицом Аль в макушку.
- Нельзя оставлять на полпути.
Моя клякса смазалась, оставив пятно на ладони, но я легко смогу его убрать. Беру ладошку Аль и рассматриваю нетронутый рисунок.
- Единство четырех стихий, всего, что нас окружает. – Усмехаюсь, переплетая пальцы мои и ее, ладонью без рисунка касаясь ладони с ним. – Мне не хватало смелости признать то, что я давно знаю. Правильный мир, тот, в котором есть лишь мы и темнота. И неверный другой, наполненный прочим. Лишнее.
Солнце являет себя миру все больше. Скорее, пока край светила еще прячется за горизонтом, сказать все слова.
- Аль, я не смогу отказаться от этого снова, теперь, когда знаю, что верно. Ты моя, а я твой, и только так.
И только это и важно.

День и ночь, солнце и луна, маска и лицо – вот то, чем мы теперь живем. Наше время разделено между светом и темнотой, как бы странно это ни звучало. При свете мы продолжаем прежнее, ночью же все изменяется. Мы спешим друг к другу, непроизвольно, не планируя, просто кто первый окажется не у себя. И это время, когда мы позволяем себе то, что прячем при свете дня. Старая мудрость говорит, что утро мудренее вечера, но мы заем, что показываем настоящие лицо только после захода солнца, срывая маски и отставляя все, что держит. Все летит к чертям, кроме единственного, что важно, и что есть у нас настоящее, которое мы должны скрывать от других людей. Снова маски, только уже нет их между нами с Аль, здесь все маски давно расколоты на мельчайшие осколки, разлетелись в пыль. Маски теперь у нас одинаковые, но они для внешнего мира, нам с аль они ни к чему.
Но даже и так, когда за окнами темно, когда в комнате только слабое пламя свечи, и длинные тени пляшут по стенам в унисон движениям, когда не звучит ничего, кроме неровного дыхания и тихого шепота, мы знаем, что это жизнь. Вот сейчас она – такая настоящая, и до отчаяния хочется сделать ее реальной не только наполовину – совсем, всегда. Маски долой – иногда мы говорим об этом, но знаем, что все способы ведут за собой слишком много тяжелых последствий, и не остается ничего, кроме как ждать следующей ночи, срываясь друг к другу раньше, целуя отчаяннее, шепча что-то с жаром и веря в каждое слово. Будущее, для которого у нас нет возможности, но которое так желанно. Пока мы не можем ничего поделать с этим, идя на поводу у правил, по которым живет этот грешный мир, и от этого больно, но мы не оставим того, что начали, потому что тогда будет совсем невыносимо. И, на рассвете покидая второго, опустошение, которое мы забиваем в дальний угол, надевая маску на лицо, жалуемся родителям на плохой сон и не смотрим друг другу в глаза, потому что помним другие взгляды еще слишком ярко, слишком остро испытываем то самое чувство, что маска давит, и давит на плечи день. Мы только и ждем, чтобы солнце скорее клонилось к закату, и тогда мы снова проваливаемся в ночь, зная наперед, что будет наутро. Круг, из которого мы не находим выхода, но и не собираемся все бросать.
Никогда не отличался чуткостью сна, а теперь и подавно не хочу засыпать ночами и еще больше не желаю утром открывать глаза. Но день берет свое, каждый раз со звуком будильника возвращая меня к реальности и пустой холодной постели. Кажется, что мир сговорился против, и только луна дарит нам свободу, но исчезает слишком быстро. Зимой ночи длинные, и на этом природе спасибо. Поздно ночью, когда даже луна уже почти клонится вниз, обнимая Аль и касаясь губами ее кожи в последний раз, я закрываю глаза, проваливаясь в небытие сна, отчаянно борясь с собой, но, как всегда, проигрывая. Я сплю беспробудно и совсем не понимаю, что что-то пошло не так. Легкие прикосновения где-то на периферии сознания только вызывают едва заметную улыбку, мне, кажется, снится сон. А потом я подпрыгиваю на кровати, не понимая, что происходит, где я, и который сейчас час. Яркий свет бьет в окна, и я щурюсь, но и понимаю, что проснулся не из-за него. Передо мной наш домовой эльф, но я его почти не замечаю, а понимаю другое – Аль рядом. Прячется под одеялом и все еще касается меня. Неосознанно накрываю одеяло в том месте, где она, рукой, поглаживая, будто одеяла нет вовсе, а эльф задает вопрос, почему я еще дома. Свет… Уже много времени, мы проспали.
- У меня сегодня выходной.
Я отвечаю, а эльф начинает рассыпаться в извинениях. Я привыкаю к свету и вижу всю картину целиком – одежда на полу, Аль и моя, одеяло, под которым явно кто-то есть. Это единственное, что Аль успела сделать – спрятаться от глаз случайно зашедшего эльфа, но остальное… плевать.
- Не нужно извиняться, все в… порядке.
Я запинаюсь, потому что чувствую прикосновение, пальцы по коже, и вдруг касание губ, и снова, и это сбивает и путает, и заставляет сбиться на середине фразы. И правда, комнату заливает дневной свет, а внизу, под одеялом, света нет… И родителей нет в доме, только домовики, которые приходят убирать как обычно, зная распорядок дня хозяев. И домовик все еще просит его простить за то, что разбудил, а я чувствую прикосновения и больше всего хочу нырнуть туда же к Аль и целовать ее, касаться, бесконечно долго продлить нашу ночь для нас двоих. А домовик видит мою заминку и спрашивает, что случилось и не он ли тому виной. Отнекиваюсь, чувствуя аль всем телом и не могу ничего сделать, чтобы не выдать нас, и это так глупо и так невозможно обжигает, что, кажется, даже мои щеки покрываются румянцем, когда я сжимаю одеяло в кулаки, с трудом выдавливая какие-то объяснения для эльфа, а потом просто говорю, что хотел бы еще поспать. И прошу закрыть шторы, за что получаю еще массу извинений в связи с самоуправством. Мои щеки пылают, и я, кажется, повышаю голос. Эльф уходит, делая то, что я попросил, а я знаю, что поступаю плохо, но мне сейчас совсем не до него.
А Аль выныривает из темноты, стоит только закрыться двери. Шторы задернуты, и в комнате больше никого нет. Я, наконец, прижимаю ее к себе и целую, и не выпускаю, оставляя поцелуи везде, куда могу дотянуться. Я даже почти не стесняюсь своих пылающих щек.
- Мы проспали.
Я нависаю над ней, и меня хватает только на два этих слова до того как поцеловать ее снова.
- День и ночь, правда? Но сейчас шторы закрыты, дня нет. И еще долго не будет.
Тяну одеяло, накрывая обоих нас с головой. Я тоже хочу, чтобы ночь подольше задержалась и, раз уж будильник смилостивился и решил нас не поднимать (не без помощи, но это не так принципиально сейчас), мы используем время так, как того хотим больше всего.
Не представляю, сколько проходит времени, прежде чем мы снова можем говорить. Так же переговариваемся, как обычно, но сегодня немного иначе, потому что нет нужды надевать маску, и мы можем смеяться, говорить громче, касаться друг друга смелее, делать то, что запрещаем себе обычно днем. Ведь шторы задернуты плотно, а в комнате нет посторонних, только мы с Аль. И я хочу продлить это, получить еще возможность вот так оставаться без маски как можно дольше.
- Давай куда-нибудь уедем? – Я глажу пальцами ее кожу, вырисовывая даже мне непонятный запутанный узор. – Туда, где нас никто не знает, где мы сможем быть вместе не только ночью, но и днем? Где даже шторы на день зашторивать не придется, и не будет нужды прятаться от солнечного света.
Провожу пальцами по щеке Аль и спускаюсь по шее ниже и вниз, все еще рисуя свой тайный узор. Мне так хочется еще хотя бы несколько дней продолжения такой безмятежности, какая у нас сейчас, даже еще большей. Жизнь без масок хотя бы какое-то время.
- Выбирай место, куда ты хочешь, любое. Такое, где мы будем среди людей, но как будто одни. Где нам будет совсем все равно, ночь сейчас, или день. Куда бы ты хотела?
Если место вообще будет нам важным. Важно только то, что мы будем там свободными от всех правил, которые установили или установил кто-то для нас. Другое место – и правила будут другие, правда же? Я наклоняюсь над Аль, чтобы снова ее поцеловать, хотя и жду ответа, а сам мешаю говорить и думать о чем-то другом. Но и это немного потом.

+1

9

Вино и кровь-вода смешиваются вместе в твоих венах, создавая новое, что-то, что всегда было в вас, что-то, что было началом всего – в бездну. В бездну, которая никогда не отпустит, из которой совершенно нет выхода. Которая первая появилась в этом мире и никогда не уйдёт из неё. Она глубоко в вас, но светится в ваших глазах сквозь вино. Сквозь вино бездна. Ты видишь это и в его глазах, хоть он и пытается все скрыть, играя, надевая маски, о которых сам отзывается как о ненужных в стенах дома. Значит, их нужно снять совсем. Вам обоим. Вам обоим. Ты это делаешь, теперь дело за Мархольдом. Но ему нужно немного помочь. Он сдёргивает бездну, которая в его глазах. В его глазах те же искры, что в твоих, только скрывает, но они заметны. Ты шепчешь губы в губы, касаясь. Так приятно. Так приятно и маняще, но нужно что-то ещё, что-то более ощутимое. Тебе хочется почувствовать его руки на коже, не через кисть и плед, так будет лучше, так будет вернее всего – кожа к коже. И тебе кажется… И тебе кажется, что так должно было быть всегда – ты в его руках. И ты совершенно забываешь о недалеких законах глупого мира, в котором вы живете. И ты спрашиваешь… И ты спрашиваешь, когда смотришь глаза в глаза, видя своё отражение в нем, какую маску он носит сейчас, за чем скрывается и почему. Это ведь совершенно не нужно. Это ведь больно. И вы так давно уже играете в эту игру… что давно пора бы перестать. Давно пора бы перестать и признать. Ты делаешь это, и хочешь, чтобы Мархольд тоже признал. Он одними губами выговаривает название своей маски, а ты приближаешься ближе, думая о том, что все пустое, кроме вас.
- Тогда сбрось ее, - прежде чем…
Прежде чем оказаться сверху и оставить дорожку из касаний и поцелуев,  прежде чем потянуть его на себя, ощутив его руки по твоим, прежде, чем вы оба уже знаете, что нет никаких границ между вами. Нет никаких границ между вами, нет ничего, кроме вас и темноты вокруг. И это прекрасно. Вино подлито в огонь. Вино подлито в огонь, который так давно разгорался. Мира не существует, только вы, темнота и бездна. Ты касаешься его лица, тела, думая о том, что так правильно.  Правильно, и рассвет ты совсем не желаешь пускать в ваши жизни, это лишнее. Рассвет ведёт за собой мир с его правилами. Глупыми и никчемными.  Ты привстаешь, чтобы наклониться над ним и поцеловать. Поцеловать долго, не желая отдавать вашу ночь свету, который начинает просачиваться сквозь шторы. Он рисует по твоей коже запутанные узоры, а ты совершенно не готова разорвать ласку, лишь запутываешься пальцами в его волосах, чтобы прекратить только тогда, когда воздуха в легких станет мало. Он говорит… Он говорит о лишнем, и ты киваешь головкой в ответ. Да, свет теперь лишний, есть лишь вы, лишь ночь, когда масок больше не будет.
- Он придёт, а потом исчезнет, и снова будет ночь, - пряча лицо.
Пряча лицо у него в плече, чтобы, когда говоришь, касаться губами и понимать, что масок между вами больше нет и не будет. Что ты можешь касаться, когда захочешь… и когда никто не видит. К сожалению.
— Они будут смотреть, но мы найдём, как справиться, - ты уверена.
Ты уверена. А если не найдёте, то рано или поздно миру придётся смириться. Рано или поздно вы устанете и расскажете… и плевать на всех. Главное, чтобы поняли самые близкие. Но пока вы ещё поищите варианты. Думая об этом, целуешь кожу на его шее, отказываясь выходить из укрытия и смотреть на свет.  На свет, когда чувствуешь поцелуй на своей коже и подвигаешься ему навстречу, думая о том, что вот так утро могло бы быть, действительно, очень добрым, но сейчас вам придётся надеть маски. И ты наслаждаешься последними минутами и поцелуями. Он переплетает ваши пальцы и касается рисунка на твоей руке, а ты довольно прикрываешь глаза.
— Мы не остановимся, - выбираешься и опираешься ладонями на его грудь.
Выбираешься и опираешься ладонями на его грудь, нависая, думая о том, что тебе нравится наблюдать за ним так… 
- Ты прав, ты мой, я твоя, так всегда было, сколько бы мы не пытались играть, - наклоняясь и целуя. – И больше масок не будет. Мы что-то придумаем. А до этого момента все ночи наши, слышишь? Все до одной.
Все до одной ваши. И рассвет ещё немного может подождать. Пока ты обнимаешь его, напевая какую-то песню, снова переплетаешь ваши пальцы.   

Вы прячетесь днями, надевая маски, мертвые и неестественные. Вы улыбаетесь, говоря о том, что сон не шёл или ещё миллион причин, объясняя родителям недосып, не смотря друг на друга при этом. Пока не готовые сказать, что боялись заснуть, что хотели продлить ночь на двоих, когда просто говорите о чем-то, лежа в объятиях, играете в какую-то игру или когда в комнате только вы и ваше прерывистое дыхание. Только ночью нет масок.
Только ночью нет масок, когда один из вас сбегает к другому, кто первый смог. Ты улыбаешься, думая об этом, иногда за ужином кидая на Мархольда взгляд из-под ресниц незаметно, думая о том, что ночь совсем скоро.
Ночь совсем скоро. Это ваше время. Когда вы – это вы. Вместе и рядом, как и должно быть. Самое правильное ощущение на свете. Больше не нужно толкать друг друга, больше не нужно вина. Теперь вы оба знаете, что правильно.
Правильно и прекрасно, но мир отрицает. Иногда вы думаете над вариантами, понимая, сколько последствий у них, иногда просто молчите, понимая, что ваше будущее туманно. Но возможно. Ты в это веришь. Родители же поймут… наверное. Ты хочешь в это верить.
Ты хочешь в это верить каждый раз, но вместо того, чтобы сказать Мару (тебе кажется, что скажи ты, вы сейчас вместе пойдёте искать родителей и говорить, ты знаешь вас), снова целуешь его, чтобы забыть все.
Забыть все, кроме вас. Ведь вы – это и есть целый мир, другого не нужно. Поцелуй сменяется другим, а потом ткань так мешает. И засыпаете вы так, как лучше всего – кожа к коже, с неровным дыханием и урывая последние на день и ночь поцелуи.
Поцелуи должны быть ещё, думаешь ты, когда отключаешь будильник, но не ожидаешь прихода эльфа, о нем ты даже не подумала. От того и оказываешься под одеялом.
От того и оказываешься под одеялом, пытаясь разбудить Мархольда, который спит крепко, но от укуса просыпается. Ты улыбаешься в своём укрытии.
Ты улыбаешься в своём укрытии,  придумывая план: это у него день, а у тебя ночь. И ты так хочешь касаться… к тому же, возможности для этого у тебя хоть отбавляй. Руками и губами, вниз по телу, испытывая странное удовольствие.
Испытывая странное удовольствие от того, как слышишь, что его слова сбиваются, думая о том, что ему придётся все объяснять эльфу, целуешь дольше, оставляя следы.
Следы, думаешь ты, будут на нем так хорошо смотреться… и ты добавляешь несколько на животе, рёбрах и косточке бёдра, думая о том, что тебе так нравится эта мысль.
Тебе так нравится эта мысль и то, как он сжимает одеяло, ты точно знаешь, что ммм.. игра приятна вам обоим.
Приятна вам обоим, прикусываешь его кожу легко, устраиваясь удобнее, перекидывая через него ногу, чтобы своим телом скользить по его. Ты думаешь о том, что предпочла бы, чтобы его руки сжимали не одеяло, а твою кожу, обнимая, когда ты не пряталась бы под одеялом, чтобы проделать всю ту игру. И дверь закрывается.
Дверь закрывается, домовик ушёл. Ты скользишь вверх, чтобы поцеловать его, чтобы чувствовать поцелуи на своей коже, двигаясь им навстречу, теряя дыхание.
- Ты покраснел, мне нравится, - тянешь его за прядь волос. – И мне нравится просыпать с тобой.
Тянешь его за прядь волос к себе, в поцелуй, который сейчас так необходим. Утро кажется очень добрым, не смотря на эльфа.
- Сегодня дня нет, - вы теряетесь.
Вы теряетесь в комнате, в своём мире и вдруг в друге, чтобы потом громче, чем обычно, смеяться и переговариваться, переплетая пальцы, выводя узоры и оставляя поцелуи. Не спешите вставать, зная, что сегодня вы защищены от света.
Защищены от света. И Мар предлагает путешествие. Ты улыбаешься, когда он спрашивает, куда ты хочешь, думая о том, что не важно.
Важно только то, что вы будете вместе, не прячась и не скрываясь даже днём. Ты улыбаешься, чувствуя поцелуй, понимая, что, кажется, разговор откладывается.
Разговор откладывается ощущением его кожи под твоими пальцами, вас так близко друг к другу. время растворяется. Лишь потом вы возвращаетесь к нему, когда ты встаёшь и идёшь набрать ванную.
- Пойдём? – тянешь его.
Тянешь его в воду, удобно устраиваясь, опираясь в горячей воде на его грудь спиной и выводя узоры по его ногам. Ты довольно прикрываешь глаза, думая о том, что сегодняшний день самый добрый за последнее время.
- Австралия? – там океан.
Там океан и совсем другой континент. Вам обоим будет интересно. Вы отдохнёте. Ты думаешь о том, что там будет свободно.
- Маленький домик на пляже, ммм? Где почти нет людей? – полуоборачивась.
Полуоборачиваясь к нему, целуя. А затем, обхватив его шею руками. Разворачиваешься совсем, решая, что удобнее будет лежать на животе и смотреть на него, выводя по шее узоры.
- У нас одна фамилия. Можем сказать, что кузены, ммм… или недавно женаты, - последнее вызовет меньше вопросов.
Последнее вызовет меньше вопросов, но и первое тоже не вызовет отторжения, поэтому пусть он выбирает сам. И разве это не то, чего вы так хотите – быть вместе? Ты легко улыбаешься, думая о том, что у вас будет время.
Будет время, чтобы не бояться дня. Ты тянешься и целуешь его, думая о маленьком переезде.
- Сколько нам нужно, чтобы собраться? – ты готова ехать.
Ты готова ехать хоть сейчас, но нужно лишь предупредить родителей. Семья ведь самое важное, что есть в этом мире. Касаешься лбом его лба, думая, что он – твоя семья. И совсем не в том смысле, который хочет видеть мир. И это ощущается так правильно и чудесно.  Потому что он твой, а ты его. И так было и будет.

Отредактировано Adelheid Fawley (2018-09-24 14:58:27)

0


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I WILL HEX UNTIL THE END OF TIME » The beast inside


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC