Harry Potter: Utopia

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Harry Potter: Utopia » I MAKE SPELLS NOT TRAGEDIES » dangerous night


dangerous night

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

https://78.media.tumblr.com/35d67a1fc89fb5476c5a3054f7ffa3f3/tumblr_o0r0qw8LhM1uq1f9ao6_250.gifhttps://78.media.tumblr.com/c1aaa2d79b96180c403e3c6cb3fc7575/tumblr_o0r0qw8LhM1uq1f9ao5_250.gif

  dangerous night

ДАТА: по хронологии

МЕСТО: Вестерос

УЧАСТНИКИ: marhold fawley, adelheid fawley

Started a stranger
A lover in danger
The edge of a knife
The face of an angel
The heart of a ghost
Was it a dream?

0

2

Ночь собирается, и начинается моя война.
Я видел достаточно, чтобы понять – Стена, веками защищавшая людей от опасностей с Севера, не устоит. Не выдержит натиска Дозор, привыкший сражаться с врагом, которого можно убить. Этого тоже можно, но второй раз сделать это уже намного сложнее. Почти невозможно, а значит, что в опасности не только люди на Стене, но и за Стеной. Мир живых под угрозой, и пока об этом знаем только мы, и то потому, что верим своим глазам, даже тогда, когда хочется не верить тому, что видишь.
Я пытался объяснить это тем, кто столкнется с угрозой первым, укрепить их ряды, подготовить оборону, оттянуть время. У меня не вышло. Значит, нужно действовать по-другому. Моя война началась, но мой дозор окончен. На Черный замок я не оборачиваюсь, смотрю в ровную даль, укрытую одеялом свежего снега. Где-то за ней замок, который столько лет я называл домом. Есть ли у меня сейчас вообще какой-то дом, осталось ли место, которое я смогу называть таким, когда в каждом из домов мне не находилось места? Что такое дом? Это стены, видевшие, как проходят мимо века? Или Север, с его безмолвием, которое может казаться равнодушием, но, на самом деле, скрывает так много под ровным белым покровом? Или семья – это люди, которые ждут? Меня ждет сестра, ей нужна моя помощь. Я еду к ней.
В жизни ничего невозможно просчитать. Я думаю об этом, обходя по кругу внешнюю стену Винтерфелла, над которым, наконец, снова реет знамя Старков. Это знамя никогда не было моим, но на моих плечах лежит плащ на волчьем меху, и меня называют королем Севера. Так решили люди, не я так решил. А, раз люди выбрали, я не могу отказаться. Почему-то думаю об отце. Мог бы он подумать, что сразу двух его сыновей будут так называть? Мог бы я подумать, что когда-нибудь еще вернусь сюда не как гость? Кажется, все было так давно, целую вечность назад. Что от нас осталось? Слышу шаги, оборачиваюсь – Санса. Протягивает мне пергамент, говорит, что прилетел ворон из Цитадели. Не нужно даже читать, чтобы узнать, что там написано, но я разворачиваю свиток и вижу незнакомый почерк. Снег снова начинает падать, ровный и тихий. Белое покрывало скоро станет еще толще.
- Зима пришла.
- Отец обещал нам.
Я улыбаюсь сестре, зная, что скоро снова отсюда уеду.

Здесь, на Драконьем камне, наступление зимы еще совсем незаметно. Зато заметен шум волн, которые разбиваются о камни в мелкую водную пыль, и ветер, заглушающий голоса и все прочие звуки. Здесь нужно кричать, чтобы тебя услышали. Надеюсь, что услышать меня тут смогут, мне необходимо быть услышанным. Говорят, что Старкам на Юге не везет, но я не Старк. Может быть, что-то, да выйдет.
Крылатая тень затмевает солнце, я слышу свист ветра и без того мощного, от крыльев огромного существа, которое пикирует нам навстречу. Нас встречают и сразу показывают, что шутить здесь с нами не будут. Но мы и не намерены шутить. Призрак держится рядом, чувствую его напряжение, когда дракон проносится над нашими головами, касаюсь рукой шерсти, успокаивая волка.
- Не обращай внимание, люди, вот, кто нам здесь нужен. И только трое.
Возможно, в чьих-то глазах мы выглядим горсткой бедняков, пришедших просить. Но это не так, потому что я король, и пришел говорить с королем. Здесь снова все не так, как в Винтерфелле. Высокий замок, большой зал, трон на возвышении. А там двое, светловолосые девушка и молодой мужчина. Но я слышал, что Таргариенов трое, третьей не вижу. В Винтерфелле низкие потолки. Общий зал и простые деревянные стулья. Крепкие, вот, что важно, хоть и простые. Разница в даже таких мелочах. Пыль в глаза.
- Джон Сноу. Король Севера.
А что еще можно про меня сказать, и нужно ли. Перехожу сразу к вопросу, с которым приехал, зная, что время не ждет. Мне кажется, мой рассказ не производит нужного впечатления, да и как он может, они же не видели того, что я видел я. А вот то, что появился человек, который зовет себя королем, когда им нужны все семь королевств, не заметить невозможно. Но я и не прошу ничего, кроме никому не нужного драконьего стекла. Краем глаза вижу Призрака, отбежавшего куда-то в сторону, и встречаюсь со взглядом фиолетовых глаз. Вот и третья из них, но хочет быть среди людей, внизу. Коротко склоняю голову – лишь приветствие и знак, что я понял, кто передо мной, и снова обращение к тем, кто сегодня в центре…
- Это будет общая война, и на кону не страны, а все люди, независимо от того, на чьей они стороне. Попробуйте это понять. Оружие здесь, у нас под ногами. Без него мы ничего не сможем.
Когда разговор заканчивается, выносят решение. На Драконьем камне мы задержимся. Нас разводят по комнатам и как-то получается, что моя на отдалении от всех, кто со мной прибыл. Впрочем, Призрак всегда со мной, да и законы гостеприимства на моей стороне, если им еще можно верить. Через время меня навещает Эйгон Таргариен. Моего возраста, но почти противоположность мне, светлые волосы, яркие глаза. Странно видеть Таргариенов здесь, хотя это я пришлый человек, а их род держал этот замок так давно. Странно, но, возможно, что правильно? У каждого должно быть свое место, и мое снова не здесь. Север не отпустят, это мне ясно. Но непонятно, почему взгляд Эйгона такой внимательный, почему он как будто обдумывает каждое мое слово, всматривается, будто хочет что-то увидеть, рассмотреть изнутри. Я отвечаю лишь, что меня выбрал народ, и я не могу пойти против их воли, они назвали меня королем, а не я себя таковым обозначил. Не договариваю, что с ним самим такого не случилось. Что на их стороне история. Правда, армия безупречных, золотые мечи и три дракона – тоже ей неплохое подспорье. Говорю дальше не об этом, а что нам нужно лишь стекло, и ничего больше. И снова повторяю – в опасности все. Север просто падет первым.
Эйгон уходит, и я остаюсь наедине с собой и Призраком. Вечереет, а я устал с дороги. Снимаю дорожный плащ, нахожу кувшин с водой, умываю лицо. Стягиваю рубашку через голову, когда слышу, что дверь открывается. Резко оборачиваюсь, и застываю, снова встречаясь с глазами фиалкового цвета. Девушка не чувствует себя, будто что-то не так, как будто не задумывается о том, что могла помешать. Призрак сразу же тут как тут, чуть впереди меня, скалит зубы.
- Миледи? Чем обязан за честь?
Я кладу руку на голову лютоволка, и вижу, как быстро меня осматривают с головы до ног, и взгляд девушки останавливается на шрамах на моем теле. Не самая приятная часть моего прошлого, которую я не люблю вспоминать, уже не секрет, впрочем, это просто следы от ран. Спокойно поднимаю на нее глаза.
- Если Вы хотели бы удостовериться, что ваши гости успели удобно обустроиться – это так, спасибо.
Все еще чувствую, что волк напряжен.
- Простите за мой вид, не ожидал других гостей после вашего брата.
Говорю ей это, поскольку не знаю, известно ли ей о визите Эйгона. Возможно, что, раз так, то она пришла зря. Отхожу, пропуская девушку внутрь, и убираю волка поодаль. Впрочем, его напряжение уже идет на спад, но он держится рядом.
- Я уже понял, что вам не нравится, что какой-то человек именует себя королем части страны, которая нужна вам полностью, но, снова повторюсь, что здесь дело не в этом. Мертвецы… Впрочем, Вы сами все слышали. Или это не все, что мне нужно знать?
Я немного молчу, гадая, что стоит за этим вторым визитом. Рейнис Таргариен, которая стояла в стороне и слушала нас из-за колонн. Если бы не Призрак, ее присутствие могло остаться совсем незамеченным.
- Позвольте спросить Вас. – Все-таки это кажется мне любопытным и не таким простым. – Сегодня Вы были в зале, но не рядом с Эйгоном и Дейнерис, а поодаль, смотрели со стороны. Почему?

0

3

Жизнь совершенно непредсказуема. Ты растешь среди солнца и песков, в твоей крови они жаром растекаются. У тебя есть все – семья, отец, которого ты обожаешь, и тебе совершенно не важно, что тебя зовут Сэнд, наоборот, боги благослови это имя, открывающее столько свободы. В Дорне всем наплевать, как ты называешься. В Дорне важно лишь то, что за ярлыками-именами. Дорн выжигает все остальное.
Дорн выжигает все остальное. Ты любишь эту землю, любила всегда и на другой себя не видишь, живя дико, так, как каждый здесь. Так, как остальные шесть королевств никогда себе не смогут позволить – в своё удовольствие.
В своё удовольствие учил жить отец, что бы не случилось, он всегда останется им, даже когда ты знаешь, что все не совсем так. Кровь одна. Он воспитал. Ты на него похожа и видишь тени, когда смотришься в зеркало. Оберин всегда говорил, что в любой ситуации, даже когда все плохо, нужно пытаться жить.
Жить, не существовать, даже когда идёт война. Даже когда самое главное, что было в твоей жизни, у тебя отобрали, и даже боги не уберегут тех, кто унёс жизнь отца, они ответят. Мучительно и долго умирая. Одним этим же богам известно, как бы ты хотела оставаться Сэнд, чтобы только он был жив и ничего не менялось. Но теперь ты носишь своё-чужое-ее имя, иронично, но тоже имя королевы и войны, как то, что всегда было с тобой, впрочем, вряд ли и первое тебя покидало. Твои призраки…
Твои призраки оживают, они тоже всегда были в твоей голове. Только теперь все чаще становятся видимыми, тянут к тебе свои руки.
Тянут к тебе свои руки. Шепчут, рассказывают. Ты улыбаешься им. Иногда не можешь придти в себя. Но собираешься ради брата.
Ради брата и другой девочки, которым пришлось намного хуже. У тебя было все. У них не было даже сотой доли. Ты плетёшь косы на серебряных волосах, понимая, что к разговорам и заботе младшая не привыкла. Ты обнимаешь Эйгона, желая ему доброй ночи, зная, что он видит в тебе Дорн, мать, которую не знал. Ты оставляешь их по вечерам рано, зная, что друг друга они уложат спать лучше, чем ты. Улыбаешься.
Улыбаешься, думая о том, что они продолжают жить и получать удовольствия даже сейчас, в разгар войны.
В разгар войны с Севера далекого и холодного, - проклятый край, ты точно знаешь, ты любишь Дорн и не понимаешь, как люди живут без жары и пустыни, - приезжают гости. Не просто так, с претензией на свой край. Ты закатываешь глаза.
Ты закатываешь глаза, стоя за колонной, желая наблюдать. На возвышении тебе не место – там слишком видно тех, кто стоит над всеми. Намного лучше оставаться в тени.
Оставаться в тени, когда это нужно, тебя научил отец. Его любили дома. Тебя любят дома. Твой дом – Дорн. И никогда им не перестанет быть, так считают и люди, которые упрямо называют тебя старым именем и фыркают на любые попытки изменить твою историю – дочь их принца, точка. За это ты их любишь еще больше.
Ещё больше тебе любопытно, когда ты слушаешь рассказ-сказку от мальчика с милым личиком о мертвецах. Трогательный в своей наивности и вере, что ему дадут все, что он хочет, после того, как он расскажет сказку. Как будто страшная история его страны, не более того. Неужели он ждёт, что ему поверят? Никогда просто не верят, никогда просто так ничего не дают. Тем более то, что нужно самим. Брат продолжает говорить с ним, когда на тебя смотрит пара алых глаз – волк мальчишки, который почувствовал человека рядом.
Человека рядом. Незнакомого. Он обнюхивает тебя и выходит, смотря все еще. Хочет, чтобы вышла и ты? Хорошо, сыграешь. Потому что существо кажется тебе интересным. Ты выходишь к людям, получая от мальчишки кивок головы – приветствие-признание. В твоих глазах смех, когда ты смотришь на него и прикрываешь глаза в ответ – в Дорне тем, кто этого не заслужил, даже не кивают. Головы не склоняют. Таков девиз правящего дома.  Твоего, а называют пусть так, как хотят. Приём…
Приём монотонный – старая сказка, вопросы и спокойное объяснение брата, что мальчик Сноу может называть себя кем угодно, но это не значит, что он есть то, чем себя считает. Северу не быть независимым – вот о чем кричат эти слова. Но пока они гости.
Гости, которым предлагают преклонить колено перед Эйгоном, шестым его имени из дома Таргариен. Пока же они будут думать, Драконий камень рад показать им своё гостеприимство. Разводят по комнатам.
Разводят по комнатам. Покои мальчишки в отдалении от остальных – твоя мысль. Если что, до него ближе, что бы это не значило. И сегодня значение мысли совсем не плохое – убивать не нужно. Ты хочешь посмотреть…
Ты хочешь посмотреть. В конце-концов, отец бы не был доволен, если бы ты не получала удовольствие от жизни. Ты открываешь дверь.
Ты открываешь дверь, чтобы увидеть мальчишку с водой без рубашки. Взглядом по нему. Шрамы. Ты знаешь, от чего такие бывают. И где – на трупах. Слишком глубокими кажутся.
Кажутся, поэтому ты игнорируешь его слова. Сначала ближе подходишь, не смотря на то, что белый волк скалит зубы, берёшь из его рук ткань, обмакиваешь в воду и по его коже ведёшь, смывая дорожную пыль. Мальчишка бледный, словно снег, но тёплый.
Тёплый и говорящий снова о своих сказках, а ты хочешь услышать историю вместо этого. Отбрасываешь ткань в таз, берёшь его за руку и подводишь к креслу у камина, подталкиваешь, заставляя сесть. Сама устраиваешься на его руках, ногами его ноги сжимая со сторон, чтобы встать даже не пробовал.
Чтобы даже встать не пробовал, когда ты пальцами скользишь по шрамам, рассматриваешь и изучаешь.
- Откуда они? – это главный вопрос.  – Ты очень учтив и мил, думая, что я, как и положено, пришла посмотреть, хорошо ли ты устроился. Этикет?  Нет, я хочу говорить с тобой как бастард с бастардом: ты – Сноу, я – Сэнд. Все очень просто.
Это главный вопрос сегодняшнего вечера. И простота вам понадобится – в жизни бастарда есть плюсы, например, полное отсутствие правил. Хотя… все не так на севере.
- Вот эту сказку, - ты ладонью накрываешь шрам, - я хочу услышать.
Услышать, что с ним случилось. Как он выжил после этого. Но мальчишка молчит и вместо ответа задаёт вопрос о том, почему ты в зале была не на возвышении. Ты прикрываешь глаза, довольно улыбаясь – чтобы видела ты, а не тебя.
Чтобы видела ты, а не тебя. Но зачем говорить об этом Джону Сноу, когда есть темы более важные. Более интересные.
- Я смотрела и думала о том, что я от тебя хочу, - со смехом.
Со смехом лжёшь, крепче держа мальчишку, чтобы он чувствовал, что разговор лишь начался, не закончен, ему не встать, не подхватив тебя с собой. Впрочем, Сноу слишком вежлив, по-северному, чтобы сделать так.
- Ты меняешь тему, я все еще хочу ответ, - который не дают.
Который не дают, отговорками скрываясь. Ты улыбаешься, склонив головку на бок. Берешь его руку и ей тянешься вниз, к подолу своего платья, под него.
- Я тебе кое-что покажу, - шепотом.
Шепотом, когда его руку по своей коже ведёшь, по бедру вдоль ножа, который закреплён на теле. У рукояти его ладонь отпускаешь,  оставляя там, а нож открываешь его глазам.
- В Дорне все равны. Бастарды и благородные. Мужчины и женщины. Мы тоже имеем своё оружие. Мое – ножи. И твой шрам от такого, - кладя на стол.
Кладя на стол сбоку от вас. Беря его вторую руку, когда двигаешься вперёд, чтобы оказаться совсем близко.
- После таких ран не выживают. И ты совсем не умеешь лгать, северянин, - со смехом.
Со смехом – глаза слишком честные. Таких в Дорне нет и не бывает. Таких пустыня выжигает. Но так любопытно.
Его вторую руку кладёшь себе на спину, на шнуровку платья, довольно улыбаясь. Пожалуй, идея придти сюда была хорошей, жить без удовольствий глупо.
- Давай так… или ты мне расскажешь, откуда шрамы, или ты меня поцелуешь, и мы перейдём в постель, - наклоняясь.
Наклоняясь к нему, чтобы на скуле к бьющейся на шее венке поцелуи оставить, а в конце кожу прикусить, оставляя след.
- Другого выбора у тебя нет, - руками по коже.
Руками по его коже, ища шрамы, изучая. В конце концов, в любом случае ты будешь в выигрыше – или историю получишь, или хорошо проведёшь время, после чего никто из вас никому ничего должен не будет. Это всего лишь ночь.
- Что выбираешь? – лбом ко лбу прижимаешься.
Лбом ко лбу прижимаешься, когда правой рукой из волос выдергиваешь шпильку из драконьего стекла, за которым он и приехал, кладёшь ее рядом с ножом. Так намного лучше.

0

4

Говорят, что Старкам не везет на юге. Место Старков – Винтерфелл, родной край – Север, и никто не знает эти места лучше. Каждый раз, когда хранители Севера покидали его, что-то случалось. Войны, убийства, казни. Мой отец рос в Орлином гнезде, он тоже, должно быть, не верил в старые байки, соглашаясь прибыть в Королевскую гавань ко двору своего верного друга. Только жизнь на юге совсем не та.
Но Север – понятие странное. Мой родной край называют так все остальные шесть королевств, и наше тоже, но по ту сторону Стены наши края уже зовутся югом. Драконий камень, который юг для нас – самый настоящий север для других. Дорн – полная противоположность нашим порядкам и нашим устоям, но, неожиданно, здесь я встречаюсь с ним лицу к лицом.
Эйгон Таргариен вырос за морем. Дейнерис Таргариен так же впервые ступает на свой родной материк. Только одна из троих, которая меньше всего на них похожа и при желании сумеет затеряться – как сегодня в зале за колоннами, всю жизнь провела в Вестеросе. Об этом не нужно выспрашивать – слухи идут впереди этих трех людей. С ними армии, драконы, могучие силы и Дорн – о какой целости страны может идти речь, если одна ее часть уже откололась от остальных, поддержав тех, кого все другие считают завоевателями?
А я не знаю, как и кого мне такими считать. Все, чего хочет Север – автономии. Чтобы эхо этих войн, грызни на юге, склок и интриг Королевской гавани, не касалось нашего края, который, всегда считали отсталым и диким более южные области страны. Север хочет жить по своим законам и так, как считает нужным это делать. Север хочет не зависеть от воли чужаков, ни разу не ступавших на его территорию, но отчего-то считающих, что знают лучше. Север хочет отмщения – перед Ланнистерами за своего прежнего главу, за короля Робба, моего брата, чей титул перешел ко мне теперь. Но я знаю, что сейчас всему этому времени нет. Север, прежде всего, как и все остальные, захочет жить. Север первым столкнется со смертью, которая придет к нему из-за Стены, а, если его оставят в покое, не дадут возможность найти оружие, чтобы себя защитить, его не станет, а армия мертвых вырастет, и будет становиться все больше. То, что сейчас кажется детской страшилкой, окажется правдой очень скоро. И мы едем на Драконий камень не потому, что хотим присягнуть на верность какой-то из воюющих на юге сторон, а потому, что здесь есть то, что сможет защитить нас всех. Всех, и северян, и южан, просто живых людей.
Я говорю об этом в зале, едва лишь схожу с корабля. Я говорю об этом Эйгону Таргариену потом, когда встречаюсь с ним уже лично. И я понимаю, что мне не верят, что без доказательств никто не станет шевелить и пальцем ради выскочки, претендующего на часть того, что они считают своим. Но неужели они думают, что у меня есть какие-то другие мотивы для визита, а мои рассказы – только лишь сказки, чтобы прикрыть свои настоящие мотивы? Слишком сложно, разве нет?
Думаю о том, что завтра я попрошу дать мне возможность спуститься в пещеры под островом. Мне нужно увидеть драконье стекло. Убедиться, что мой путь хотя бы не оказался проделан зря, что нужный материал здесь есть, что в книгах не было ошибки. Это важно, это нужно сделать.
Считаю, что теперь остаток дня лишь мой, и только начинаю готовиться ко сну, как у меня снова гость. Нежданный, нагрянувший без предупреждения. Призрак гостье не рад, я тоже не знаю, чего мне ждать, но начинаю говорить, делать свои догадки, говорю о Эйгоне. И задаю вопрос, о котором думал сегодня. Таргариенов трое, а я один. Правда, сейчас мы в условиях равных. И я вижу, как по мне скользит взгляд Рейнис, той, что выросла в Дорне, что на них не похожа, что, похоже, не знает смущения или понятия личного пространства. Север и Юг на одной территории. Видимо, ответов на свои вопросы я не получу.
Призрак девушку совсем не смущает. Да и он скалит зубы, но я знаю, каким он бывает, когда мне на самом деле угрожает опасность. Призрак тогда не думает, а пока он только предупреждает. А она подходит ко мне. Ведет влажной тканью по коже, задевая старые раны. Невольно заставляет меня замолчать, сразу обозначая свою территорию. Юг и Север в пределах одной комнаты старого замка. Юг диктует свои правила.
И сразу никаких леди и лордов, никаких «Вы». Все намного проще, да так, что из этой простоты не знаешь, как вывернуться. Учтивость придумали те, кто играет в престолы, кто за парочкой слов порой строит целую вереницу доводов, а общепринятыми фразами маскирует настоящие свои мысли и чувства. Уверен, здесь все то же, но только это другая игра, в которую раньше играть мне не доводилось. И я оглянуться не успеваю, как оказываюсь с ней лицом к лицу, в кресле, и очень близко. Теперь вместо ткани меня касаются кончики пальцев Рейнис Таргариен. Прикосновения все еще вызывают чувство дискомфорта глубоко внутри, будто невидимое лезвие еще там, и я не уверен, что это чувство когда-то отступит. Эти следы не исчезнут, кожа всегда будет в бордовых буграх, напоминающих мне о многом. Но эти свои воспоминания я ни с кем делить не готов.
- Бастард – это тоже клеймо, как и титул «леди». – Я беру руку, касающуюся шрамов, в свою, останавливая движение. – Можно говорить с позиции титулов, любых, каких угодно. А можно с позиции людей. У людей могут быть истории, которые они не хотят вспоминать.
Я думаю, что эта девушка без труда найдет такие и в своем прошлом, и их тоже окажется в избытке. Шрамы на теле – это внешнее проявление шрамов в душе, но случается, что внешних проявлений не видно, или нужно уметь рассмотреть их, иметь внимательность, чтобы заметить. Смотрю ей в глаза, когда слышу смех, когда чувствую, что меня сжимают еще сильнее, и невольно дергаю уголком губ в улыбке. Ладонь накрывает один из шрамов, и я сильнее удивляюсь тому, что они ее так заинтересовали. Это уродливо, другая бы предпочла отвернуться, не видеть. А здесь наоборот.
- Преклонить колено?
Я улыбаюсь, смешок тоже срывается с моих губ. Но теперь уже мою руку перехватывают, переходя на шепот. Невольно поднимаю брови, удивляясь, но долго удивляться мне не приходится. Пальцы скоро касаются не только нежной кожи, приподнимая ткань платья. Чувствую сталь, и опять усмехаюсь, когда она показывает нож, оставляя впрочем, мою руку там, где была. Смотрю на лезвие ножа, знаю, что и Призрак сейчас внимательно наблюдает, и слушаю, что она говорит дальше.
- Но дорнийский клинок и остер, и жесток, и без промаха сталь его бьет. – Я запоздало понимаю, что пальцами начинаю выводить по коже какой-то узор, и убираю руку, усмехаясь, но ее возвращают на место. – Ты не ходишь в гости с пустыми руками. Один, или есть еще?
Это, правда, смешно, наверняка со стороны еще смешнее. Но и совсем не забавно при этом. Конечно, смеются сейчас надо мной, предлагая поискать остальные ножи самому, пытаясь выведать то, что удовлетворит ее прихоть, и делают это так, специально отвлекая внимание и сбивая с толку. Беру нож со стола, рассматривая лезвие, и кладу его обратно. И вовремя – она уже совсем близко, так что наше дыхание смешивается, что шепот – уже единственно возможный способ говорить. Все это игра, я знаю. Я даже не уверен в том, что услышал хотя бы одно слово правды от нее. Впрочем, нет, слова о ножах – это было истиной. И о шрамах она знает, о чем говорит.
Моя вторая рука ее волей ложится на шнуровку платья. Предложение, от которого вряд ли кто-то отказывался. Игры, в которые играют люди: действие или правда. Рейнис Таргариен очень красива, ткань не способна удержать ее тепло, даже не так, жар, который она скрывает внутри. Жар от Юга, из пустыни, которой я никогда не видел. Губы девушки мягко касаются скулы, спускаясь ниже, и укус ставит на этом моменте точку. Выбор.
Пальцами пробегаю вдоль ее позвоночника - стоит лишь дернуть, и выбор решится. Волосы девушки рассыпаются шелковой волной по ее спине, по моим плечам. На миг закрываю глаза, представляя, как это – запутаться в них пальцами, притянуть ее к себе еще ближе, губами коснуться губ, кожи, выпуская этот жар на свободу.
Но хочу я сказать, мне не жаль умирать, коль дорнийка любила меня…
Шпилька из драконьего стекла на столе рядом с ножом. Я приехал сюда за этим. Открываю глаза, встречаясь с ее взглядом.
- У дозорных клинки немного другие. Чуть шире лезвие, и заточено грубее, видишь, хотя бы этот след?  Здесь видно. – Все-таки не могу удержаться, касаюсь темных прядей, пропуская их между пальцами, тяну к себе, но после отпускаю. Нежнейший, легчайший шелк, и невесомый аромат чего-то пряного, но свежего при этом. – Но сталь хорошая, оружейники там неплохие. Ты права, от таких ран умирают. Но кто, как не ты, спасшаяся из самого центра резни, знаешь, что на свете бывают чудеса? Или ты поверишь в то, что перед тобой ходячий мертвец? Они выглядят иначе.
Беру ее ладонь и теперь уже сам кладу туда, где бьется сердце. Пульс учащен, ничего не поделать. Но сердце живо, и это – один из признаков того, что жизнь продолжается.
- Мое сердце бьется, я жив. Просто тоже попал в резню, но случилось чудо, и я сейчас здесь. Так что не удивляюсь, что вы не верите в мои рассказы о мертвых, вы не первые, кто не поверил. Это были люди, которых я считал своими.
Отпускаю ее руку. Сложно это признать, но это правда, хоть и не вся целиком.

0

5

Дорн сам по себе всегда был землёй, контрастирующей со всем, что вне его пределов. Твоя страна слишком свободная: здесь все равны и ценят лишь по заслугам, не по титулам и громким именам, здесь женщины имеют ту же власть, что и мужчины, здесь не считают зазорным получать удовольствия от жизни, здесь нет глупой морали, велящей заковать себя в ткань и оковы. Дорн – это твой мир. И тебе не нужно никакого другого.
Тебе не нужно никакого другого. Этой земле принадлежишь ты телом и душой, кровью. И она ведёт тебя сегодня.
Она ведёт тебя сегодня, напоминая, что ночью можно не только получить удовольствие, но узнать самые сокровенные тайны. Главное не спугнуть.
Главное не спугнуть, главное вовремя остановиться, чтобы со временем продолжить. Если хочешь много знать, нужно быть терпеливым, приговаривал Доран, расставляя фигуры на доске кайвассы. Ты помнишь эти уроки.
Ты помнишь эти уроки, но, как и отец, приятное любишь совмещать с полезным. Вам с мальчишкой может быть хорошо, тогда зачем ограничивать себя? На твоей земле, сжигаемой миллионы лун солнцем, не признают границы.
Не признают границы, а если кто-то говорит, что они существуют, нарушают, доказывая, что тот, другой, ошибся. Говорят, на Севере их предостаточно. Ты хочешь понять.
Ты хочешь понять и увидеть, когда касаешься мальчишки, когда шрамы изучаешь, пальцами касаясь кожи, спускаясь ладонями ниже. Мальчишка – Старк? Отлично, посмотришь, настолько ли северяне скучны, как говорил отец. И насколько правдивы о них сказки.
Сказки, одну из которых ты хочешь услышать. Ту, что следами от ножей написана на его коже. Ты касаешься шрамов и видишь, как мальчишка под прикосновением напрягается, сжимается – совсем недавно все было. Тело всегда выдаёт.
Тело всегда выдаёт. Ты улыбаешься, думая об этом, оставляя дорожку из поцелуев от его скулы по шее, прикусывая кожу. Тело не умеет лгать, его реакции так сложно контролировать. Оно – один из лучших источников знаний о человеке. И ты изучаешь.
И ты изучаешь, даже когда слушаешь Джона Сноу, когда отвечаешь ему, не останавливая движение рук по нему ни на секунду. К тому же, это приятно. В Дорне никогда не отрицали удовольствия, тем более те, которые может подарить собственное тело, а стремились к ним. А как на Севере?
На Севере по его словам мертвецы водятся, видимо, это все, что занимает людей там. Если все верят. Ты усмехаешься.
Ты усмехаешься, когда ближе придвигаешься, когда можно лишь шептать, когда тело касается тела. Кожей к коже было бы намного приятнее. Мальчишке осталось лишь дернуть за ленту, шнуровку распуская. Но вместо это он руку, скользящую по шрамам, перелавливает, останавливает и говорит о тайнах, которые каждый человек не желает рассказывать. Ты улыбаешься этому, переплетая пальцы.
- Ты прав, все – клеймо, если забыть о любом из них, жизнь еще проще, - скользя пальцами другой руки по его коже.
Пальцами другой руки по его коже, он забывает, что ты из Дорна, что отсутствие любого клейма делает все еще проще. Даже рассказы.
- Ты ловишь суть быстро, умный мальчик, - со смехом.
Со смехом, переворачивая его слова, превращая их в согласие, пусть и странное, двусмысленное. Но именно так делают в Дорне. И губами губ касаешься легко, дразня.
Губами губ касаешься легко, дразня, чтобы в прикосновении почувствовать его улыбку. А мальчишка говорит, отвечая тебе на то, что ты хотела… о коленях.
- Ммм… вполне подойдёт. Но сейчас совсем не в том смысле, - обхватывая его за шею рукой и притягивая совсем близко. – В том самом предложи завтра Эйгону, он не откажется. Только не перепутай, кому и как преклонять колено, хорошо?
Совсем близко, чтобы дыхание смешалось, довольно прищуриваешься, когда чувствуешь, как мальчишка, напевая-цитируя знакомую тебе с детства «Дорнийскую жену», выводит на твоей коже под тканью узоры, смеется, а ты улыбаешься, смотря на это, тебе почему-то кажется, что смех для него гость не частый. Но он все прекращает.
Прекращает, ты недовольно фыркаешь, возвращая его ладонь обратно туда, где она сейчас должна быть – на твоей коже, смех сам когда-нибудь вернётся.
- Кто бы подумал, что ты любишь песни и стихи, - насмешливо. – Ты мило смущаешься, знаешь?
Насмешливо, но тихо. Иногда говорить нужно именно так, чтобы старые сказки оживали, чтобы шрамы раскрывались, а ночь наступала.
- Поищи сам другие, - в ответ.
В ответ на его вопрос о том, есть ли на тебе еще пара ножей. Пусть поищет, это будет приятно вам обоим, но сегодня ничего не найдёт – ты знала, куда и зачем идёшь, много железа для этого не понадобится.  Он рассматривает нож, по лезвию взглядом, а потом кладёт его на стол снова, узнав о клинке все, что хотел. Ты даёшь ему выбор.
Ты даёшь ему выбор. Улыбаешься, выгибаясь навстречу, когда рукой вдоль позвоночника идёт. В любом случае вы оба выигрываете от сегодняшней ночи. Волосы распускаешь, позволяя им падать, шпильку рядом с ножом кладёшь.
Шпильку рядом с ножом кладёшь, он открывает глаза, смотря на неё. Да, за этим он и приехал. Перед рассказом мальчишка глаза прикрывает, ты наблюдаешь за этим жестом, почти трогательно, а потом он говорит.
Он говорит, прикладывая твою ладонь к шрамам, к тому, где сердце бьется. Он рассказывает свою историю, ты слушаешь внимательно, но, когда он пряди твоих волос через пальцы пропускает и тянет к себе ближе, поддаешься, к нему всем телом прижимаясь. И сюда он вмешивает рассказ про мертвецов. С твоей историей сравнивает. И не договаривает.
Не договаривает. Ты тихо смеёшься, слыша биение его сердца. Частое. Тело не врет.
- В моей истории нет чуда, Джон, - растягивая его имя, на вкус пробуя, - просто отец все предвидел, я об Оберине, и лорд Коннингтон тоже. Они подменили обоих детей. Когда все случилось, мы были в безопасности.
Правда за правду. Пусть знает то, что другие лишь додумывают, что им станет известно позже. В твоей истории нет чудес.
- Здесь же сердце, под моей рукой, под шрамом. Здесь не чудо, а магия, в неё я верю. Но ты ведь не хочешь рассказывать все? Хорошо, не сейчас, позже, - ты притягиваешь его к себе.
Ты притягиваешь его к себе, молча лишь об одном – он говорит, что это сделали свои, и это мерзко. Предательство. А говорят, что Север помнит…
- Что ты хочешь сейчас? Чтобы я сдержала слово? – ты обещала уйти.
Ты обещала уйти, но все еще рядом, близко, сжимаешь его ногами, касаешься, притягивая к себе, требуя реакции на свои прикосновения и реагируя на его касания.
- Выбор за тобой, - ты снова берёшь его руку и на этот раз не просто кладёшь на шнуровку, а запутываешь его пальцы в ленте, узел развязываешь сама, остаётся лишь дернуть. – Мы в Дорне считаем, что, если есть возможность получить все, нужно ей воспользоваться, ммм… мы можем проверить, как быстро бьется твоё сердце.
Мальчишка дергает за ленты, ты довольно улыбаешься, соединяя ваши губы уже не в легком и невесомом касании. Встаёшь и тянешь его за собой, в сторону постели, позволяя ткани с себя падать, она сегодня не понадобится ни тебе, ни ему. Ты касаешься губами его шрамов, зная, что когда-нибудь узнаешь историю до конца – спешить нельзя. Кожа к коже всегда ощущалась намного лучше.
Намного лучше, когда время теряется в прикосновениях, а ночь исчезает так, что не замечаешь, теряясь.  Когда дыхание восстанавливается, ты тянешься к нему, проводя ладонью по его телу, и целуешь еще раз долго.
- Неплохо, ммм, - хитро прищуриваешься. – Для лорда-командующего Дозором.
Кажется, какую-то часть из их клятв пора менять, ты никогда их не понимала. Защищать хорошо сможет лишь тот, у кого есть, что защищать. Земля, дети, женщины – зачем отказываться от этого, если это стимул сражаться? Зачем отказывать себе в удовольствиях…
В удовольствиях ты отказывать себе не собираешься. Надев платье, убираешь волосы вверх шпилькой из стекла, садишься на кровать к нему спиной, протягивая ленту.
- Помоги мне, - наблюдая за ним.
Наблюдать за ним в зеркало напротив. Думаешь о том, что хотела бы, чтобы мальчишка отбросил ленту и затянул тебя обратно в постель. Но он же с Севера…
С Севера, со смехом думаешь ты, когда сама зашнуровываешь ленту, еще раз наклоняясь, чтобы посмотреть Сноу в глаза, оставить на шее поцелуй и прикусить кожу, а потом встать и направиться к двери, ладонью трепя по шерсти белого волка.
- Не рычи, - со смехом.
Со смехом, думая, что нужно бы узнать, как зовут друга Джона Сноу с красными глазами. Утро наступает быстро.
Утро наступает быстро. Эйгон совещается с тобой и Дени, спрашивает, что вы думаете. Ты считаешь, что мальчишку нужно пустить в пещеры.
- Пусть он попробует найти, что ищет. А как этим воспользоваться решим мы: самим пригодится, позволить ему взять, если сделает то, что мы хотим, или просто оставить нетронутым. Он обнаружит то, чем богат замок, а мы найдём этому выгодное применение, - улыбаешься.
Улыбаешься, смотря в окно, где драконы летают, а потом вы идёте в тронный зал. Северяне уже здесь. Пунктуальны в отличие от вас. Королю положено опаздывать, король показывает, кто здесь будет править. И это твой брат.
Твой брат садится на трон, Дени рядом, сегодня ты тоже с ними. Вереница девушек рядом с ней шепчется, смеется тихо, а потом и родственница к ним присоединяется. Ты тоже подаёшься вперёд, чтобы услышать, о чем речь. И закатываешь глаза, присоединяясь к смеху.
К смеху, который стихает, когда Эйгон говорит о том, что принял решение, что Джон вместе с ним пойдёт в пещеры, чтобы понять, есть ли под замком то, что он ищет. Король выходит.
Король выходит, а ты, идя мимо Сноу, останавливаешься на долю секунды будто для приветствия.
- Следы на шее стоило скрыть рубашкой. Теперь среди маленьких подружек Дейнерис споры. Разные, - касаешься ладонью снова под тихое рычание шерсти белого волка рядом с северянином. – Ты все еще должен рассказать историю до конца. И как его зовут? После пещер расскажешь мне. Только не перепутай, как преклонить колено перед моим братом.
Идёшь дальше, думая о том, что мальчик очень мило смущается, что тебе это нравится. Ты день проводишь сначала слушая, что происходит в стране, фишки великих домов переставляя, а потом в воздухе, смотря за всем сверху, наблюдая. Будь твоя воля, ты бы летала еще больше. Так призраки отступают.

0

6

Я был там, где ярлыки ничего не значат. Где все титулы стираются, стоит лишь надеть черный плащ и произнести клятву, отдавая свою жизнь делу, о котором никто никогда не узнает. Навсегда. Завещая свою жизнь Ночному Дозору, любые преступления обнуляются, у человека появляется второй шанс, и лишь ему решать, как его можно реализовать. Здесь тоже будут свои статусы и свои ярлыки, но прошлое ни над кем тяготить не будет. Это единственное место, где простолюдин, бастард или лорд имеют изначально равные права и, лишь благодаря личным качествам и заслугам, могут подняться очень высоко. Правда, высота эта будет видна только группе таких же одетых в черное людей.
Мое преступление? Я бастард. Меня могут любить, или не любить в семье отца, считать братом, или не считать, его законные дети, но я никогда не буду равен им. Я всегда буду сидеть поодаль, и каждый раз чувствовать на себе скользящий взгляд новых людей «Ах, этот… Да, да.» Я как живое пятно на репутации отца, как бельмо на глазу его законной жены, как что-то, чего нужно стыдиться. И в подобных реалиях это казалось мне лучшим выбором. У меня не было другого будущего, кроме как оставить привычный мне дом и людей, и примкнуть к воинству, ведущему свою тихую войну не на жизнь, а на смерть. Со мной был бы дядя – но дядя сгинул за Стеной немногим раньше, чем туда прибыл я. И я понял, что жизнь не сахар, куда ни посмотри. Наверное, тоже верил в песни и рисовал себе образ героя, хотел стать разведчиком, рисковать, совершать подвиги. Идеализировал, как борьбу добра со злом. А потом понял, что не бывает добра и зла, что у каждого своя правда, единственное различие – она может идти вразрез с чужой. Что это такие же ярлыки как лорды и леди, бастарды и простолюдины. Черное и белое. Вороньи крылья и снег, яркий, искрящийся, за Стеной.
У каждого своя правда. У людей, обнаживших ножи, обративших их против меня, она тоже была своя. А у меня – своя собственная, соответствующая тому, что я успел увидеть. Что война – она общая, что враг не станет разбирать, одичалый перед ним, или дозорный со Стены. Я делал то, что считал нужным, и отдал свою жизнь за то, что считал верным. Мой долг оказался выполнен. И появился новый. Поэтому я сейчас здесь, на Драконьем камне, и кто-то на Севере тоже посчитает это предательством, чья-то правда пойдет вразрез с моей. И я сталкиваюсь с чужой правдой каждый раз, когда встречаю нового человека. Эйгон Таргариен не пойдет мне навстречу, пока я не откажусь от притязаний на Север, а я не пойду навстречу ему, потому что за мной стоят люди, которые доверились мне. Вот такие две правды, каждая из которых имеет право на жизнь.
И новая правда, которую слышу сейчас. Об отсутствии ярлыков, что все делает проще. О желаниях, которые не нужно сдерживать. О любопытстве, которое может завести далеко, но не разочарует. О том, что границ не бывает. Быть может, какие-то из этих слов не произносятся вслух, но прикосновения, шепот, касания, все говорит само за себя. Игры, усмешки, двусмысленность. Я же вижу, что меня водят за нос, и я позволяю делать это с собой. Сам хочу, чтобы это было так?
Прикосновение губ к губам отвлекает – или, наоборот, наводит на нужные мысли? Мне все еще кажется, что здесь что-то не так, и я улыбаюсь, не успевая отследить, как оно исчезает, а мои слова переворачивают в еще одну двусмысленность, отчего я, не ожидая, теряюсь и, усмехаясь, опускаю взгляд.
- Я постараюсь не забыть. Но эта наука насчет Эйгона мне не к чему. А твоя…
Понимаю, что я забываюсь. Что моя рука рисует по коже неспешный узор. Что все начинает выходить из-под контроля, и нужно остановиться, что и пробую сделать, но это идет вразрез с планами Рейнис. Она не признает границ и правил. Привыкла получать то, что хочет, и умеет забирать свое.
- Эту песню все знают, но песни и жизнь очень далеки друг от друга. Скажи мне, насколько она правдива?
Тема шрамов, ножей, моя история. То, о чем я не люблю вспоминать и не хотел бы рассказывать. Говорю об этом, но в ответ мне дают сделать выбор. Думаю, обычно, при подобных условиях, выбор даже не стоит. Девушка, что прячет оружие под тканью платья, сама же опасна для любого, кто не привык к теплу и потому тянется к нему как к спасению, которое может обернуться бедой. Можно сгореть, оказавшись слишком близко к солнцу. Можно обжечься, коснувшись пламени рукой.
Выбор есть у меня. Качнув головой, начинаю рассказ. В конце концов, глупо скрывать очевидное, рана, оставленная оружием, навсегда останется мне. Рана будет со мной, и я не уверен, что ощущение клинков внутри когда-то меня покинет. Но мне кажется, Рейнис Таргариен попробует меня понять. Уверен, что и ее история совсем не проста.
Но она говорит, что все намного проще. Что ее и брата подменили, и опасности для нее не было. А я отмечаю, как из ее уст звучит мое имя – впервые произнесенное за вечер, и мне нравится слышать его. А еще, понимаю, что она не играет сейчас, и знает, что и я, говоря о шрамах, ее не обманул. Но и моя хитрость не остается незамеченной. Много слов для отвода глаз, размытые образы того, что я не могу озвучить. Я сжимаю ее ладонь в своей руке, все еще прижимая к груди там, где бьется сердце, смотрю прямо. Даже так, тогда погибла ее мать, ее жизнь изменилась. Это не может быть легко.
- Узнать, подменить, скрывать тайну дальше, пока вы оба не стали взрослыми – это тоже чудо, только сделанное людьми.
Мой взгляд становится острее, когда она говорит про магию, но я улыбаюсь снова. Магия или нет, как назвать то, что со мной случилось, я не знаю, да и не хочу придумывать этому имена. Важнее другое, о чем и говорю в конце своего рассказа. Важен результат. По крайней мере, важен для меня.
- Может быть, не магия, только чуть больше удачи?
Нужные люди в нужном месте, например. Но и об этом я молчу, а она видит, конечно же, что я не договариваю. Но позволяет мне оставить это. До поры. Странный разговор. Перепрыгивание с откровенной иронии и переворотов слов к правде, которую мало кто знает, но она, почему-то говорится. Странные обстоятельства, положение нас в пространстве. Странные чувства – хотя, на самом деле, вовсе нет. И вовсе не странно, что я подношу ее руку к губам, касаясь легко пальцев, а затем, перевернув, открытой ладони. И совсем не странно, что в ответ на движение к себе, притягиваю и ее тоже.
Она позволяет мне оставить свой рассказ таким, недосказанным, и снова спрашивает. И снова моя рука на шнуровке, но теперь даже не так, лишь один жест, и все решено. А я мог бы сказать себе, что соврал, не раскрыв историю полностью, не целиком выполнил свою часть сделки. Или придумал бы другое оправдание, но не хочу. Я просто хочу быть хоть немного с собой честным.
- Вы в Дорне любите жизнь, а она отвечает вам тем же.
Дергаю за ленты, зарываясь ладонью под ткань и подаваясь вперед, чтобы целовать, слов больше не нужно. Сминать ткань платья, помочь ей исчезнуть – как и всему, что остается за стенами комнаты, за пределами объятий, где-то очень далеко. Знать, что сейчас, в эту минуту – живешь, и чувствовать это особенно ярко. Позволить жару Рейнис себя поглотить.
Кровь и огонь? Скорее Дорнийская пустыня, горячий песок, солнце в зените. Запах фруктов, которые я никогда не пробовал, специй, которым не знаю названия. Поцелуи на коже, которые чувствуешь – и хочешь оставлять, касаться, быть ближе. И растянуть время насколько возможно сейчас – но, почему-то, все равно как будто не успеваешь за ним.
Спустя время все еще не хочется думать. Все еще не хочется верить в то, что реальность совсем скоро опять настигнет нас, и меня, и ее. Что мы вернемся к лордам и леди, коронам и войнам. Это случится быстро, но пока есть еще пара минут. Пара минут на узоры по коже, на ощущение близости, на поцелуй, долгий, который не хочется разрывать. Пропускаю темные пряди сквозь пальцы, ловя на себе хитрый взгляд прищуренных глаз. Смотрю удивленно, вопросительно, и слышу комментарий, с которым Рейнис из моих рук исчезает, а я, может быть, и рассмеялся бы, учитывая все, но вместо этого почему-то смущаюсь, ведь фразу можно очень по-разному понять. И даже то, что я больше не лорд-командующий, здесь совершенно неважно.
Провожаю ее взглядом, лишь провожу пальцами вдоль позвоночника – по коже, пока еще открытой, на просьбу помочь, зная, что не хочу этого делать, вообще не хочу ее отпускать, но речи об этом не было. А Рейнис не ждет, справляясь сама и, кажется, это делает все еще хуже.
- Мне кажется, я начинаю понимать смысл песни.
Снова перевести все в шутку, в игру, как начиналось. И снова гадать, а была ли она, не игра? Притянуть ее к себе, когда она наклоняется, чтобы поцеловать – прощание. И увидеть, как ладошка быстро трепет Призрака по шерсти, а он не успевает среагировать  – точно так же, как я - предостеречь.
Утром я снова в тронном зале, и уже все трое Таргариенов смотрят на меня с возвышения. Я приехал за драконьим стеклом, и мне нужно помнить, о чем я прошу драконов. Мы пойдем в пещеры, чтобы убедиться, что предмет торга существует, вместе с Эйгоном. Аудиенция короткая, отправляться нужно скоро, а до этого нужно собраться. Когда Эйгон выходит, люди начинают расходиться, а я невольно ловлю взглядом Рейнис, она равняется со мной и говорит о следах. Касаюсь ладонью места, где, точно знаю, следы могут быть.
- Но правду они не узнают, если им не сказать, так какая разница, о чем они спорят? – Стоило быть осторожнее и не привлекать к себе внимание – это тоже факт. – После пещер? Я расскажу то, что могу рассказать. – Качаю головой, но от последнего замечания едва заметно улыбаюсь. – И мне по-прежнему не нужно знание того, как преклонять колено перед твоим братом, этого в моих планах нет.
Призрак, наверное, вспоминая свою вчерашнюю растерянность, снова тихо рычит, но касание удается. Перехватываю ладонь, но быстро отпускаю, понимая, что все уже случилось и, к счастью, обошлось.
- Не надо, это может быть опасно, Рейнис.
Мимо нас проходят люди, я делаю короткий поклон.
- Миледи.
Но после пещеры Рейнис я не вижу. Ее вообще как будто нет в замке, и утром тоже нет. На следующий день мы идем в пещеры подольше и углубляемся дальше – вчера мы нашли драконье стекло, но не так много, и хотим продолжить поиски. В замке я то и дело осматривался, стараясь отыскать Рейнис, но у меня не получалось, и я спрашиваю Эйгона, как бы невзначай, а он, подумав, отвечает, что Рейнис улетела в Дорн. Правда или нет, не знаю, но в небе и назавтра летают только два дракона.
Вечером третьего дня возвращаюсь в свою комнату, Призрак всегда меня сопровождает. Сегодня пещеры не было – были книги, и много – мы нашли в пещерах вырезанные на стенах знаки и хотели бы их разобрать. Но я проговариваю волку вслух совсем не о них.
- Прилетел ворон из Винтерфелла, Санса спрашивает, сколько еще времени мы пробудем здесь. А я не знаю, что ей сказать, мы только начали, да, нашли стекло, но и что-то кроме него. Нужно разобраться, да и я пока не готов уезж… Призрак!
Волк вдруг рычит и делает прыжок в сторону моей постели, еле успеваю поймать его, замечая, что комната в наше отсутствие не пустовала. Держу волка, но чувствую, как он, хоть и рыча, расслабляется, больше уже не прыгнет. Глажу его между ушей.
- Тише, Призрак, спокойно. – Говорю тихо, чтобы волк совсем успокоился от моих слов. И перевожу взгляд на гостью, так же спокойно говорить уже не получается. – Я же говорил, что это может быть опасно. А ты прячешься, как будто поджидаешь, что-то задумав, конечно, он прыгнет. Это волк, Рейнис, не ручная собака… Как ты здесь оказалась?
И где была эти три дня, да?
Призрак отходит в сторону, а я смотрю на девушку на своей постели, раскрытая книга рядом. А на ней платье легкой ткани, которая струится, тонким шелком укрывая тело, но намного меньше, чем предыдущее ее платье. Когда Рейнис движется, слышу легкий звон. Сажусь к ней, забирая из рук книгу, даже не взглянув на обложку, откладываю в сторону.
- Тебя долго не было в замке. Дорнийское платье? Красиво… Я спросил у Эйгона, он сказал, что ты там. Но ты теперь здесь, соскучилась по мне?

0

7

В Дорне солнце выжигает все, светит в глаза ярко, как будто желает, чтобы все чужаки, пришлые ослепли от света и прятались от жары. В Дорне все совсем не так, как везде. И боги сохрани твой мир точно таким же.
Точно таким же. Чтобы все были равны, чтобы никого не судили за что-то, к чему он не имеет отношение или имеет, но не мог помешать. В Дорне клеймо «бастард» – это всего лишь безобидный факт рождения вне брака, а кем этот человек станет зависит только от него самого. В Дорне все проще.
Все проще, правильнее. Твои люди не прячутся от себя. От своих желаний, чувств, мыслей. Они их признают. Они их лелеют, пусть и могут при необходимости скрыть от других, чтобы рано или поздно продемонстрировать. Дорн горяч и не сдержан, но свои тайны может хранить за всеми песками пустыни.
За всеми песками пустыни, поэтому ты понимаешь и принимаешь недоговоренности мальчишки, на руках которого сидишь. Ты не даёшь ему убрать ладонь со своей кожи, желая чувствовать прикосновение его пальцев на своей коже. Ты возьмёшь то, что желаешь.
Ты возьмёшь то, что желаешь. И это не черта семьи, к которой ты принадлежишь сейчас. Это кровь от матери, от того, кого отцом считаешь, по венам бежит, границ не признавая, раскалённым песком. Ты, как и солнце, готова сжечь.
Сжечь, но иногда нужно согревать. Хотя бы для того, чтобы заманить. А северный мальчик идёт к тому, чтобы принять правильное решение, ты точно это знаешь, ведь его прикосновения становятся осязаемее, увереннее. Прикрываешь глаза.
Прикрываешь глаза, улыбаясь и касаясь его кожи в ответ. Это игра для двоих, в том ее прелесть. Он рассказывает, слова смешиваются с прикосновениями, тебе нравится.
Тебе нравится видеть в нем этот хваленый северный максимализм, когда он говорит, что преклонять колено перед твоим братом ему не понадобится. Вы, дорнийцы, с детства знаете, что никогда нельзя говорить слово «никогда». Мало ли, что случится. Мало ли, на какую хитрость придётся пойти. Мало ли, чем придётся поступиться, чтобы достигнуть цели. Он хочет стекло? Все будет не так, как он желает. Ему нужно подумать над новым вариантом.
Новым вариантом, например, дорнийским. Но северяне… или все белое, как снег, или чёрное, как плащи дозорных на стене. Гибкости нет.
Гибкости нет, она вся ваша, южная, дорнийская. Но это сейчас тебе нравится. Нравится смотреть, куда заведёт мальчишку его северная кровь, найдёт ли она нужную, на твой взгляд, дорогу. Прикосновения пальцев сильнее на твоей коже – кажется, все идёт так, как нужно. Правильно. Чтобы немного пожить.
Пожить, не существовать. Жить же можно, лишь получая удовольствие от жизни. Сейчас вы ходите по грани.
По грани, мальчик говорит, тебе интересно, пусть он и умалчивает многое. Полутона – это тоже Дорн. Это тоже ты. Ты и есть Дорн.
Дорн, со всеми его сказками, культурой, теми же песнями, одну из которых, самую известную, он напевает, о которой спрашивает.
- Ответ в твоих руках, - прикусывая кожу шеи, оставляя затем поцелуй там же.
Прикусывая кожу шеи, оставляя затем поцелуй там же, думаешь, что это правда – ты и есть ответ на его вопрос. Если он захочет «прочитать» его, то стоит лишь дёрнуть за ленту шнуровки. Но это позже.
Позже, сначала часть правды и от тебя тоже. Он говорит, что это – чудо, сделанное людьми. Ты улыбаешься.
- Ты очень милый, знаешь? – притягивая к себе.
Притягивая к себе, ближе, чтобы дыхание смешивалось, чтобы атмосфера создавалась, чтобы ленты в конце отправились к неведомому. Но говоришь правду – он милый, романтизирует все, чудесами называя. Это был просто расчёт, хорошие логика и реакция, когда приняли решение спасти хотя бы тех, кого еще можно было вывести, кого не заметят и не узнают в толпе – детей. Все похожи друг на друга, нет разницы, как говорила жена Марона Мартелла.
Джон говорит, что дело не в чуде, а в удаче. Ты лишь качаешь головкой, касаясь его руками, по телу скользя – врет, тем более взгляд при слове «магия» у него меняется, давая ответ без слов. Совершенно не умеет лгать, не стоит начинать. Но ты молчишь.
Ты молчишь. Хватит историй, иначе в них можно потеряться. Иначе в них можно привязаться к человеку, впустить его глубоко в душу. И это уже не будет тем, что ты желаешь. Ты же хочешь просто провести с ним ночь, приятную для вас обоих. Этого достаточно, все прочие вам обоим совсем не нужно.
Нужно совсем другое. Больше прикосновений.  Кожа к коже. Джон Сноу говорит о том, что вы, дорнийцы, любите жить, а жизнь любит вас.
- Учись этому, северянин, пока я с тобой, пока мы так близко, - прежде, чем время исчезает.
Прежде, чем время исчезает в поцелуях и касаниях, в шорохе падающей ткани, звуках учащенного пульса и дыхания. Ты обнимаешь его после, выводя узоры на коже, смотришь в глаза хитро, прежде чем предложить ему зашнуровать твоё платье. Мальчик лишь касается спины, ты двигаешься на встречу прикосновению, приглашая его сменить твои планы, схватить тебя и откинуть на постель, к нему, но он ничего не делает. Ты закатываешь глаза, улыбаясь и целуя его последний раз, оставляя следы на его коже.
- Ты мило краснеешь, - смотря на то, как он глаза опускает на фразу о своём титуле.
Это, правда, было мило. Это напоминает, что Джон Сноу с далекого Севера, что он думает иначе. И это любопытно.
Любопытно, но он снова говорит о песне, а ты смеёшься тихо, прижимаясь к нему всем телом, давая последнюю возможность остановить тебя и оставить на постели, скинуть это платье к неведомому, но нет, на севере, видимо, другие устои.
- Начал понимать? Это хорошо, - смотря в глаза, опираясь на его плечи. – Но когда поймёшь до конца первую часть песни, научишься одной важной вещи – возвращать женщину в постель до утра, даже если она уходит в начале ночи. Это тоже ничего не значит, северянин, но позволяет получить больше. Вторую часть лучше не изучать, она мне не нравится.
Со смехом, вставая, думая о том, что вторая часть тебе, действительно, не нравится, но ревнивого любовника, если он захочет все по мотивам фольклора, предоставить ты можешь. Мысль тебя забавляет и остается шуткой в твоей голове, когда ты, трепя волка по шерсти, выскальзываешь за дверь, чтобы утром…
Чтобы утром стоять в тронном зале, слушать и смеяться с маленькой свитой Дейнерис. После ты говоришь о слухах мальчишке, который тут же накрывает след ладонью.
- Ты сейчас выдаёшь себя, - прикрывая глаза.
Прикрывая глаза. Жесты всегда говорят больше, чем слова. Но тебе нравится видеть следы на его коже, выражение его лица, когда он говорит, но Джон Сноу прав – разницы нет, ты из Дорна, тебя не будет заботить, даже если все узнают. А он бросает «миледи».
А он бросает «миледи», ты тут же играешь… делаешь вид, что споткнулась, хватаешь его за плечо и вместо благодарности…
- Я думала, ты вчера достаточно преклонил колени передо мной, чтобы называть по имени, когда мы шепчем и в толпе не заметны, - отпускаешь его плечо, переставая шептать, говоря громко. – Спасибо, что поддержали, плиты в старых замках не ровные…
И видишь, как мальчишка краснеет, потом бледнеет. Улыбаешься хитро, глаза прищуривая.
- Вы плохо себя чувствуете? Может, присядете? На ступени у трона и принесёте присягу? Вам сразу станет легче. Да, здесь не только плиты не ровные, но и воздух свежий, морской, голова кружится у тех, кто недавно прибыл, - слышишь смех.
Слышишь смех брата, который оборачивается, смотрит на тебя и тянет ладонь. Ты уходишь с Эйгоном, вы говорите долго, прежде чем ты летишь в Дорн за советом к дядюшке, и чтобы увидеться со всеми, кто составляет твою жизнь.
Жизнь в Дорне отвлекает от всего, что есть за его пределами. Ты с удовольствием бы осталась здесь, слыша своё старое имя, откликаясь. Им все равно, кто ты, для них ты осталась дочерью Оберина, которого они обожали. Но нужно возвращаться…
Возвращаться ты не хочешь совершенно. Даже те, кто порядком нервы изматывает, выглядят под солнцем привлекательно, так, что остаться хочется. Потому что здесь дом. Время…
Время говорит, что пора к брату. Если бы не он, ты бы никуда с места не сдвинулась. Но на третий день ты возвращаешься на Драконий камень, заходишь в знакомую комнату, зная, что Эйгон сейчас с Дени, и берёшь книгу, ожидая.
Ожидая мальчишку за пологом постели. Он заходит и говорит с волком о сестре и своём северном замке, когда лютоволка делает прыжок и рычит, когда мальчишка зовёт его по имени.
- Почему Призрак? – не страшно.
Не страшно, пусть мальчишка и говорит, что волк опасен. Да, он не собачка, Джон Сноу прав. Он намного больше.
- Он умный волк, просто предупреждал тебя и пугал меня. Без реальной угрозы он не будет проливать кровь, - смотря в красные глаза.
Смотря в красные глаза существа, в которых светится ум. Ты не сомневаешься в том, что волк раздерет любого, от кого почувствует реальную угрозу Джону Сноу, но это не ты.
- И, быть может, я что-то задумала, - ведёшь ногой.
Ведёшь ногой, чтобы браслеты звенели, а ткань платья переливалась. Ты – Дорн, и это ощущается самым правильным на свете.
- Как попала сюда? Пришла, - пожимая плечиками.
Пожимая плечиками, когда мальчишка садится рядом и говорит, ты смеёшься, резко вставая и хватая его за шею, тянешь вниз.
- Лорд-командующий пробует флиртовать? Надо над этим поработать с тобой. Я – хороший учитель, знаешь? - на его слова о скуке.
На его слова о скуке, потом тянешься, кажется, чтобы поцеловать, но вместо этого лишь толкаешь его, чтобы перевернуться и самой нависнуть над ним.
- Так почему Призрак? – интересно.
Интересно. Мальчик рассказывает о том, как они нашли щенков и мертвую лютоволчицу, называет имена всех. А ты думаешь.
А ты думаешь, понимая, что они все, также, как и Дени, давали имена не случайно. Дейнерис давала имена в честь того, кого она любила или хотела бы видеть. Дети Старков… ассоциировали с самими собой? Ты смотришь на Джона внимательно, прежде чем подобраться к изголовью кровати и сесть, опираясь на него, прежде чем потянуть Джона к себе, заставив положить голову на свои колени.
- И ты иди сюда, если хочешь, - волку. – Тебя тоже касается, трогать не буду.
Перебираешь волосы мальчишки, думая о том, что они с Эйгоном ровесники. Что Джону в кругу семьи было также сложно, как Эйгону далеко от дома. Но у Эйгона хотя бы был Коннингтон и Лемора, которые его искренне любили. Кто был у Джона? Не удивительно…
- Сегодня не время преклонять колено, мы с тобой будем говорить, - это разговор… - Сейчас слушай меня внимательно…
Это разговор не для твоего любовника, с которым можно ночь сделать теплее. Это разговор, предназначенный для хорошего мальчика, который мог бы быть твоим братом. Который заслуживает, чтобы ему кто-то это сказал, заставил осознать. Север глуп, уверена ты, раз ставит клеймо на детях: ты слышала об отношении к Джону, когда узнавала о нем перед его приездом, но не думала о том, что отпечаток настолько играет роль.
- Ты не призрак и никогда им не был, - переходя пальцами на его скулы, по коже скользя. – Те, кто ставил на тебе клеймо бастарда, были глупы и недалеки: ребёнок не отвечает за то, что делают его родители. Ты не просил отца спать с твоей матерью. Не просил мать не пить лунный чай. Тебя вообще не было. Те, кто вину родителей, - если это можно считать виной, ведь в этом нет ничего такого, - взваливают на ребёнка, глупы и не достойны даже жалости. Их мнение, призванное задеть того, кто слабее, ребёнка, это только их проблема, понимаешь? Твоей единственной ошибкой было то, что ты позволил себе принять их заблуждения и поверить в них.
Перебираешь его волосы, думая о том, что это мерзко. Взваливать все на ребёнка, который не понимает, за что его не любят. Это мерзко, заставлять ребёнка думать, что он – призрак. Мерзко каверкать так его жизнь, осознавая это.  Мерзко братьев и сестер настраивать против друг друга, точно зная, что делаешь. Север кажется тебе мерзким прямо сейчас, раз он позволяет каверкать жизни и оставлять на них такие следы. Раз никто не смог набраться сил и заступиться за тихого ребёнка, а ты уверена, что Джон таким был.
- Тебе нужно подумать над этим, - наклоняешься и оставляешь легкий поцелуй на его щеке.
Встаёшь и идёшь к двери, но тебя останавливает звук наливающейся воды в соседней комнате – наполняют ванную на вечер. Думаешь о том, что оставить мальчишку одного сейчас – сделать тоже самое, что север сделал. Ты разворачиваешься, осознавая, что точно знаешь, что помогает мысли привести в порядок. Направляешься к гобелену и, нажав на кирпичи в определенном порядке, открываешь ход.
- Как пришла, говоришь? Неужели ты думал, что твоя комната была выбрана случайно? Кстати, выбирала я, – со смехом.
Со смехом ныряя в пустоту, слыша за собой тихие шаги. Оборачиваешься – красные глаза следят. А ты улыбаешься и машешь рукой волку, мол, пойдём. Вы петляете, доходя до твоей комнаты. Деревянная дверь открывается прикосновениями-комбинацией. Пока ты ищешь нужные флаконы, волк обнюхивает комнату, фыркает, идёт вперёд.
- Подождать не хочешь? – когда собираешь все, прихватывая с собой еще кое-что.
Возвращаешься, кидая Джону дорожную сумку.
- Ты любишь красные апельсины? – скрываясь за дверью второй комнаты, где вода.
Скрываясь за дверью второй комнаты, где вода. Эфирные масла оказываются внутри, курильницу ставишь рядом, зажигая. Хорошо помогает отвлечься, ты знаешь рецепты. Возвращаешься за Джоном.
- А теперь иди в воду, - толкаешь его в сторону двери.
Толкаешь его в сторону двери, садишься за его спиной потом, чтобы по коже маслом узоры выводить, напевая ту самую песню, которую он начал понимать.
- После ты легко заснёшь, тебе нужно отдохнуть. А мне узнать у брата, что ты все еще не преклонил колени, - со смехом.
Со смехом, собирая стеклянные флаконы в коробочку из темного дерева. Мальчишке нужна спокойная атмосфера для размышлений, а лаванда, сандал и мята всегда помогали в этом.

0

8

Моя сестра Санса обожала песни. Она любила истории об отважных рыцарях и прекрасных леди, о подвигах и счастливых концах. Она мечтала, что однажды ее судьба повторит самую прекрасную историю, что она слышала, и готовилась к  этому с малолетства, стараясь быть идеальной леди, даже лютоволчицу свою так назвала. Санса рисовала себе картины своей жизни, розовые и сладкие, и бесконечно верила в сказку наяву.
Моя сестра Арья не упускала случая подшутить над Сансой. Их воспитывали по одному образцу, но то, что было интересно одной, совершенно не занимало другую. Арья была непоседливой девочкой, которой было гораздо интереснее бегать по двору Винтерфелла и лазить по окрестностях с братьями, чем вышивать картины и обсуждать рыцарей в светлице. Арья училась стрелять из лука и держать в руках меч вместе с нами, отец не запрещал ей, говорил, что она похожа этим на его сестру Лианну. Отец очень любил ее, и своих дочерей, таких разных, любил тоже.
Отец любил своих сыновей. Он трепал по макушке расстроенного, снова получившего от матери взбучку Брана, журил его, но все равно утешал. Он держал на коленях маленького Рикона, терпеливо отвечая на вопросы едва научившегося говорить мальчика. Он с гордостью смотрел на Робба, понимая, что он после его смерти унаследует Север, и представлял свой край в надежных руках. Отец и мне уделял свое время, не обходил стороной. Мы с Роббом были ровесниками, нас воспитывали вместе, но я иногда ловил на себе долгий и серьезный взгляд отца. Понимаю, что дело в матери. Моей, имя которой мне  неизвестно, и матери Робба, хозяйки замка, которая была вынуждена меня терпеть. В отношении к себе леди Старк я никогда не сомневался, просто я рос с этим знанием, вбитым ею под корочку мозга. И я тянулся к другим людям. Мейстер Лювин, Джори Кассель, дядя Бенджен. И оставлял вопросы о матери к отцу, о которой он никогда не говорил.
Я жил в таком мире, не зная никакого другого. Я учился управляться с мечом и луком, держаться в седле, читал о рыцарях прошлого, выдающихся королях. Старался не попадаться леди Кейтилин на глаза лишний раз, редко попадал в переплеты, нечасто что-то затевал. Наверное, мне хотелось бы, чтобы отец видел, что я ничем не хуже его законных детей. Но в то же время сам осознавал, что этому не случиться, чувствовал черту, границу между ними и собой. И я ее не переступал.
И что теперь? Сейчас я король Севера, осознающий приближение страшной угрозы, от моих действий зависит не только страна, зависит жизнь всех людей. Я встречаюсь с другим человеком, называющим себя королем, и вместе с ним мы медленно разгадываем тайну драконьего стекла и пытаемся переупрямить друг друга. Если Эйгон захочет повторить судьбу своего предка, что Север сможет ему противопоставить? Горстка воинов, бьющаяся на два фронта, с одной стороны холод и смерть, а с другой кровь и пламя. Знаю, что мы не выстоим. Но пока я здесь, пришел за тем, что сможет хотя бы дать возможность противостоять более близкой, хоть и фантастичной, угрозе из-за Стены. Пришел за одним, а как буду уходить?
Рейнис нет в замке три дня, и я думаю об этом. Я вспоминаю ее слова о ярлыках, отмена которых все делает проще, о том, что в ее истории чуда нет. И учит тому, что считает важным и нужным – жить без оглядки, ценить момент, позволять себе чувствовать и не корить за это. Я не собираюсь себя корить. Но оглядываюсь, каждый раз, когда попадаю в людное место, желая снова встретиться взглядом с фиалковыми глазами. Если днем я занят делом, которое меня привело на Драконий камень, то вечером не могу не вспоминать о ней, несмотря на все «это ничего не значит». Как минимум это значит то, что жизнь не однобока, и привычные правила, с которыми вырос и сроднился, применимы не везде.
Так проходят три дня, и на третий я получаю вести от Сансы. Младшая сестра, жившая в придуманной певцами сказке, теперь в мое отсутствие правит Севером и не вспоминает о песнях, которыми раньше грезила. Я не вспоминаю о том, что мальчишкой тоже мечтал о подвигах и славе, представлял себя юным королем Дейроном, отчаянно бросившимся на непокорный Дорн и сложивший там голову, но воспетый песнями как герой. Сейчас у меня на уме совсем другая песня, пришедшая как раз из края, который старые короли так и не взяли силой. И я думаю, что довольно иронично мне, воображающему себя в детстве тем самым Юным Драконом, оказаться с Рейнис Таргариен, которая по сути своей Дорн и есть. Правда, это ничего не значит – напоминаю я себе.
Совсем ничего – я тщательно стараюсь прогнать все мысли кроме целей поездки, особенно когда вечером возвращаюсь из библиотеки, где копался в книгах с позволения Эйгона, ища информацию. Старомест помог бы лучше, но до Староместа слишком далеко, а драконье стекло здесь, значит и решать вопросы нужно здесь же. Это не моя стезя – тот же Сэм справился бы лучше и быстрее, я не сомневаюсь, но Сэм сейчас где-то на пути в Цитадель, возможно, еще не прибыл. Или наудачу направить ему ворона? Думаю об этом, о письме Сансы, которой я пока ничего не могу сообщить, кроме того, что жив и здоров, и что драконье стекло не выдумка. Это все занимает меня, усыпляя бдительность, так что я не замечаю, что в комнате не один, но это замечает Призрак. И волк прыгает, рычит, привлекает мое внимание, и я пугаюсь – не за себя. Зато на Рейнис это не производит никакого впечатления, кроме любопытства – она слышит имя волка и спрашивает, почему его так зовут. На моей памяти это первый человек, который спрашивает не только имя, но и почему он так назван. А на слова об угрозе отвечает, что это было только предупреждение. Да, конечно, это правда, но осторожность не помешает – невольно вспоминаю, как она трепала Призрака по шерсти, совершенно бесстрашно.
- Ты совсем ничего не боишься? – Я задаю вопрос,  запоздало понимая, что он мог прозвучать слишком личным. У каждого человека есть страхи, ничего не боятся лишь безумцы и те, кому нечего терять. Страх нормален. – Значит, сегодня ты пришла без ножей? Или так не бывает?
Смотрю на платье, открывающее гораздо больше, легкое, нездешнее. Кажется, что оно мало сочетается и с вечно бушующими ветрами и волнами, разбивающимися в пыль об острые зубы утесов, и с черным камнем толстых замковых стен, и с горгульями, которые следят за каждым шагом людей, поколений владельцев замка, сменяющим друг друга на их долгом жизненном пути. В Дорне я не был и с дорнийцами не встречался, но почему-то представляю себе все совершенно другое. Деревянные ставни на окнах, драпировки цветных тканей, смех, звонкий, искренний. Мир Рейнис, из которого она вновь вернулась сюда – к своей семье, с которой у них общее дело. В голову приходит, что мне хотелось бы увидеть, какая она там, где ее страна, где люди, которые были с ней с детства, где то, что она любит и по чему, наверняка, скучает.
Она ведет ногой, и снова слышен тихий звон, я вижу браслеты на щиколотках, это их звон и есть. Дополнение к моей картине – звуки. Этот самый легкий звон, источник которого не виден, но так хочется его обнаружить. Тайна, намекающая на свое существование каждым движением. Так заманчиво.
Заманчиво взять из рук девушки книгу и коснуться открытой кожи, пальцами ведя снизу вверх, останавливаясь на браслетах, поддевая их и снова слыша звук. Улыбка трогает мои губы – новая деталь в игре, красивая и волнительная. Мне она нравится, и я продолжаю движение, когда Рейнис, смеясь, слыша мои вопросы, встает и опрокидывает меня вниз, разрушая расстояние.
- Я больше не лорд-командующий.
Я пожимаю плечами, обнимая ее, наклоняюсь, ловя встречное движение, но получаю толчок, и все переворачивается – теперь она нависает надо мной, повторяя вопрос о волке.
– Но это точно, учиться мне нужно. – Прижимаю ее к себе, касаясь открытой спины, и вывожу по коже какой-то узор, уже отдавая себе отчет в этом – это то, чего я хочу. – Почему ты спрашиваешь?
Приподнимаюсь, не выпуская ее из рук, оставляю поцелуй у виска, заставляя ее облокотиться на себя, и заглядываю в лицо. Внимательный взгляд фиолетовых глаз, который я искал с момента нашей последней встречи, не оставляет мне возможности увильнуть, только мне и не очень хочется, правда, на всякий случай все равно решаю спросить.
- Рассказ будет долгим. Ты точно хочешь услышать? – Но еще три дня назад в тронном зале я обещал рассказать, что сумею.
Почему так произошло? Я начинаю с истории появления лютоволков в Винтерфелле, с того, как мы с Роббом нашли мертвую самку и пятерых новорожденных щенков. С того, как мнения о том, что с ними делать, разделились – убить тварей, которых много лет не видели по эту сторону Стены, хотели многие. А я видел маленького Брана, прижавшего одного из них к себе, в глазах которого слезы, Теона, который рвется исполнить еще не прозвучавший приговор самолично, Робба, с надеждой смотрящего лишь на отца. И едва появившихся на свет щенков, которые не виноваты в том, что их мать оказалась не в том месте и погибла в схватке с другим зверем. Которые умрут, если оставить их, но так хотят жить.
- Их было пятеро – три кобеля, две суки. Совсем слепые и размером как две мои ладони. Беспомощные, но цепляющиеся за жизнь, ведь они не погибли вместе с матерью, а появились на свет вопреки всему. Отец колебался, план сам пришел в голову.
Я говорю о своих братьях и сестрах. Даже о Риконе, который сам совсем недавно был младенцем. Каждый из них получил бы щенка и стал бы заботиться, только своими силами без помощи псарей выкармливая, воспитывая, приучая. Щенков было пятеро, но детей у отца шесть. Кого-то нужно было исключить, чтобы счет сошелся.
- А потом, когда отец согласился, когда все уже уезжали, мне показалось, что я слышу писк. Я вернулся и увидел его – в отличие от других, он уже открыл глаза. Красные, и сам весь белый, как снег. И слабый, Грейджой завил, что его даже трогать не надо, сам умрет сразу. – Я грустно улыбаюсь. Где сейчас Грейджой, который всегда так хорохорился, выделывался перед всеми, показывая свою удаль? А где Робб, который не видел, что за бахвальством Грейджоя очень мало честности, а лишь жестокость и злоба? – Но это был мой щенок, и он бы не умер. Ни за что.
Мысленно я уношусь далеко назад во времени, наверное, в самое начало пути. Сколько воды утекло с тех пор, сколько участников тех событий по-прежнему могут о них рассказать? Я говорю, возможно, слишком углубляясь, но эти подробности истории кажутся мне важными. А Рейнис слушает, не перебивая.
- А имена… Каждый назвал своего щенка сам. У Сансы была Леди, у Робба Серый Ветер. Бран очень долго не мог придумать имя волчонку, я уехал на Стену до того, как щенок получил его. Призрак… Он отличается от других. Он тихий, почти бесшумный, и всегда чуть поодаль, как будто чувствует что-то острее, или замечает, что не похож на других своих сестер и братьев. И он выжил вопреки всем предсказаниям, еще и поэтому.
Смотрю на волка, он лежит у камина, но держит уши торчком, внимательно наблюдает и будто бы слушает рассказ. Волк все понимает – быть может, лучше человека. Не удивлюсь, если так.
- Мы с ним через многое прошли, без него меня бы уже давно не было.
Я рассказываю подробно, но о чем-то все-таки молчу. О том, что несколько раз мне снились сны, будто я в его шкуре бегаю по зимнему лесу. Эти сны настолько реальны, что, просыпаясь после них, еще какое-то время не можешь прийти в себя от звуков и запахов, бивших в нос, и идешь полоскать рот от привкуса крови оленя, которого во сне ловил Призрак – или я. О том, что имена волков оказались отражением нас самих, людей, которые их растили. Того, кто мы есть и к чему мы стремимся. А вот о том, что волк чувствует беду и предупреждает говорить мне не нужно, Рейнис сама это поняла, и потому не испугалась его ни сегодня, ни три дня назад – она верит в его чутье. И в магию, как она сама говорила.
А еще я молчу о том, что Призрак, наверное, единственный, кому я знаю, что могу доверять, что он не предаст, не подведет и будет драться за меня до последнего вздоха. И что я иногда сомневаюсь, заслуживаю ли такую преданность.
Рейнис слушает. За разговором я ловлю ее руку, переплетая пальцы, и большим пальцем вычерчиваю узоры на ее запястье. Я, наверное, говорю слишком долго и, когда заканчиваю, кидаю взгляд на нее, не зная, как она отнесется к услышанному. Все еще думаю о том времени, которое вроде бы было недавно, но осталось очень далеко позади.
- Я говорил, что рассказ будет долгим. – Чувствую ее движение и оставляю воспоминание там, где оно и должно быть – далеко в глубинах памяти, что было, то прошло. – Одно из воспоминаний о событии, которое меняет судьбу, но понимание его важности приходит лишь спустя время.
Перевожу дух – я много говорил, и пока подобрать новые слова о чем-то более легком у меня не выходит. Рейнис садится прямо и тянет меня к себе, укладывая мою голову к себе на колени. Поднимаю на нее глаза.
- Что ты делаешь?
А она зовет волка, только он не идет, лишь внимательно смотрит на нас, а потом почему-то меняет решение и прыгает на кровать в ноги, укладываясь поодаль, но близко. Чувствую, как она касается моих волос – легко, не требуя, а желая успокоить. И начинает говорить.
Первые же ее слова заставляют меня вздернуть голову, посмотреть на нее снизу вверх изумленно, это как шок, но прикосновения быстро успокаивают, и я впитываю каждое слово, почти не дыша, растворяясь в этом. Теперь мой черед слушать, а ее говорить. И говорит она не о лютоволках, а обо мне, ухватив самую суть, ту, о которой я молчал. Я только ловлю ее руку, когда она касается кожи, мне хочется почувствовать ее рядом, и я молчу, скоро закрыв глаза. И с удивлением отмечаю, как меня покидает самое первое – напряжение. Как тело расслабляется, как я ловлю слова, думая над ними. Я прожил столько лет, зная, кто я, привыкая к отношению к себе и видя разницу. Я сам ставил границу, всегда чувствовал, делал ее видимой. Я поддавался правилам, которые мне диктовали. И так делали все вокруг – леди Кейтилин, отец, братья, Санса. Не делала только Арья, и расставание с ней далось мне труднее всего. То, что все могло было быть иначе, конечно, приходило мне в голову, но я знал, что порядки вокруг мне никак не изменить, и подчинялся им, загоняя себя в рамки, которые Рейнис называет ложными. И в ее голосе мне слышится не только желание убедить – еще и негодование, которому она не дает прорваться наружу.
Я накрываю ее ладонь своей и чувствую легкое прикосновение губ к щеке. Мне кажется, я услышал что-то важное, но это так сложно понять и принять, когда до того верил в другое. Открываю глаза, лишь когда рука выскальзывает из моих пальцев, а вместо коленей Рейнис под головой оказывается подушка.
И я понимаю, что не хочу ее отпускать. Что мне важно, чтобы со мной побыла она – и никто другой - хотя бы еще немного.
- Рейнис… - Я тяну к ней руку. – Не уходи.
Но она идет не к двери, а к стене, где висит гобелен, касается стены – и открывает проход. Я смеюсь и выпрямляюсь – не нужно мне валяться, как больному, чтобы остановить, а она со смехом говорит, что моя комната выбрана не случайно, и пропадает в проходе, прося ее подождать.
- Что же такое, миледи? Даже стены не те, чем кажутся.
Я смеюсь, вместо того, чтобы беспокоиться, да и «миледи» употребляю в шутку, она должна понять. Даже почти не удивлен. Мне кажется, что об этом пути в мои покои не знает никто, кроме нее, а, значит, и моя судьба здесь зависит от Рейнис, впрочем, эта зависимость появилась раньше, чем я мог бы даже подумать.
Я заглядываю в черноту хода – Рейнис уже не видно, только легкий звон браслетов слышен где-то вдалеке, но Призрака не остановить отсутствием света. Волк идет за ней и тоже исчезает в открывшемся ходе, но в отличие от дорнийской моды, передвигается он совсем беззвучно. А мне остается лишь ждать.
Я возвращаюсь, сажусь на кровать и беру в руки книгу, с которой Рейнис коротала время, ожидая нашего с Призраком появления. Механически перелистываю страницы, текст оказывается на языке, которого я не знаю, но даже на родном языке я бы вряд ли стал вчитываться – я снова думаю о том, что услышал. Что мир, клеймящий бастардов как людей второго сорта, живет по неверным ориентирам, и единственная ошибка бастардов в этом мире – верить и поддерживать это клеймо. Эта мысль для меня необычная, и она на какое-то время полностью меня поглощает, я будто выпадаю из времени, размышляя, не замечая ничего вокруг. Но возвращения жду еще больше.
Сначала в комнате появляется Призрак – как ни в чем ни бывало устраивается у камина, только почему-то чихает. А потом возвращается Рейнис и кидает мне сумку, я ее ловлю, внутри что-то круглое и небольшое. Она быстро проходит за другую дверь, задавая вопрос, а я, глядя уже на дверь, отвечаю честно.
- Не знаю, никогда их не ел.
И заглядываю внутрь, доставая один из фруктов. Красный апельсин, наверное, как дорнийское солнце, яркий, и я понимаю, что всего несколько часов назад настоящее солнце страны Рейнис грело его бок. Много привезти с собой она не могла, взяла фрукты – и дает их мне. Я держу в руках апельсин и почему-то теряюсь, снова смотрю на дверь, где скрылась Рейнис, кручу фрукт в руках.
- Ты серьезно?
Она могла отдать фрукты Дейнерис или Эйгону. Да мало ли, оставить воспоминание о родном крае для себя. Но апельсин на моей ладони. И пахнет так, что хочется немедленно очистить его, пробуя на вкус. В сумке еще несколько штук таких же, и еще я достаю что-то другое, совсем непохожее, чему я даже не знаю названия. Смотрю на странный плод и оставляю его рядом, надламывая корочку апельсина. Брызгает сок, и непривычный, но приятный сладкий запах бьет в ноздри.
- Знаешь, на Севере таких фруктов нет. – Я заглядываю в дверь, сталкиваясь с выходящей уже Рейнис, и протягиваю ей половинку апельсина. – Возьми, это твоя... Пару раз торговцы привозили, но, понимаешь… Там это редкость.
Отправляю кусочек себе в рот. Я даже не знаю, как ее благодарить. За слова и за этот подарок, которого у меня никогда не было.
- Он очень вкусный. Я… Спасибо. Правда.
Просто ее обнимаю, зарываясь в волосы лицом. Запах апельсинов вокруг нас, и на нас тоже. Непривычный аромат, но мне нравится. И яркий, сочный вкус.
А Рейнис подталкивает меня в сторону двери, где она была. Там наполненная водой ванна, и тоже ароматы, но другие, правда, тоже неизвестные, хотя что-то мне кажется знакомым.
- Мята? – Я оборачиваюсь на Рейнис, мне все еще непривычно от мысли, что она делает это для меня. Что кто-то для меня что-то делает. – Знаешь, там, в сумке не только апельсины, там какой-то фрукт, я его никогда не видел. Не знаю, что это такое.
Опускаюсь в воду, чувствуя, как тепло расслабляет, а запахи, смешавшись, прогоняют лишние мысли. Чувствую пальцы Рейнис у себя на плечах и улыбаюсь, оборачиваюсь, опять перехватывая руку.
- Иди ко мне.
Я привстаю, скидывая лямки платья с ее плеч, и тяну ее к себе, в воду.
- Эту информацию ты можешь узнать и у меня. А, пока вода и эти масла не начали действовать, побудь со мной. Расскажи мне о них, о каждом. Расскажи о фруктах своей страны. Расскажи, за что еще ты так любишь Дорн.
Запахи окружают нас, но здесь не только масла и фрукты. Тот свежий и слегка пряный аромат волос Рейнис, кажется, кружит мне голову сильнее того самого морского воздуха, которым она надо мной шутила тогда в тронном зале. Я улыбаюсь, вспоминая это. И, вопреки собственным просьбам, не даю ей сказать, целуя, зарываясь пальцами в пряди, опускаясь поцелуями по коже ниже. Я просил ее, чтобы она не уходила, и на этот раз я ее не отпущу. Может быть, я и лишь в начале понимания чего-то важного, а, быть может, я просто северный дурень, но я учусь, возможно, что медленно, но прислушиваюсь, к себе и к другим.

0

9

Ты ждёшь мальчишку, читая книгу на валирийском. Когда-то ты думала, что это – родной язык твоей матери, потом узнала, что целого рода. Твой отец, тот, кого ты им считаешь, учил тебя этому языку сам. У тебя выходило быстро, схватывала на лету. Он смеялся и улыбался, а в уголках его глаз появлялись лучи, словно у солнца. Возможно, именно поэтому валирийский доставляет тебе удовольствие – он связан с воспоминаниями.
С воспоминаниями, которые ты бережёшь много лун, которые главное, что есть у тебя и твои сестёр, потому что других не будет. Ты легко ведёшь ногой.
Ты легко ведёшь ногой, когда мальчишка, в чьей комнате ждала, обнаруживает тебя. Точнее не он, а волк. Это отвлекает тебя от мыслей. Тебе любопытно.
Любопытно, как было бы интересно и отцу. Пожалуй, это семейная черта – смотреть на мир совсем не так, как в остальной стране. Семейная – дорнийская, ведь Дорн – одна большая семья. Вы вместе в радости. И в горе.
В горе. Мальчишка спрашивает, боишься ли ты чего-нибудь. Качаешь головкой, думая о том, что боялась когда-то.
- Боюсь, что солнце перестанет восходить, - со смехом.
Со смехом. Стоило бы изменить настоящее время на прошедшее, тогда это был бы реальный страх. Болезненный и пережитый. Пока же ты оставляешь смысл за красивой фразой, не вдаваясь в подробности. Пока ты знаешь, что старая сказка отца о том, что солнце и пески пустыни в самой тебе – правда.
Правда то, что мальчишка помнит про ножи, рассматривая платье. Ты смеёшься тихо, смотря на него из-под ресниц, когда садится рядом, когда ведёт рукой к браслету на ноге и выше. Ты улыбаешься, прикрывая глаза в ответ на прикосновения.
- Ножи… ты все еще должен проверить сам, если хочешь получить ответ, - реверс.
Реверс в тот вечер. Ты убеждена в том, что если он хочет узнать, сколько на тебе стали, то должен это сделать сам. К тому же, вам обоим это будет приятно. Звон.
Звон, когда он касается подвесок, когда скользит по коже пальцами, тебе нравится. Ты тянешь его к себе, потом переворачиваешься, чтобы нависнуть над ним. Твои волосы в косах сегодня. Ты внимательно смотришь на него, прежде чем губами почти коснуться, когда он говорит, что больше не лорд-командующий, что учиться ему нужно.
- Больше нет? Докажи, - касаясь невесомо. – Научим.
Касаясь невесомо его губ, но дальше повторяешь вопрос об именах – это важно, ты чувствуешь. Отец всегда учил тебя доверять своей интуиции. И ты веришь ей, как никому другому. В именах есть ключ.
Ключ, мальчик несколько раз трогательно переспрашивает, говоря, что история будет долгой, заставляет движением опереться на него, целует в висок – тебе нравится. Ещё больше нравится, как пальцами тёплыми выводит узоры по коже. У него хорошо выходит… для лорда-командующего.
- Я люблю долгие истории, - устраиваясь удобнее.
Устраиваясь удобнее. Кажется, сегодня твои планы меняются, сегодня вы будете говорить. Тебе интересно, что он расскажет. И он говорит…
И он говорит, а ты с каждым словом все больше злишься. На тех, кто ставил клеймо на невинном ребёнке. На тех, кто не смог защитить невинного ребёнка. На Джона за то, что он позволял себе верить во все это… но он с этим рос, другого не знал и не виноват. Ты крепче сжимаешь его руки в своих. Те, кто заставили его считать, что он - призрак, даже жалости не заслуживают. И ты начинаешь говорить…
И ты начинаешь говорить, объясняя это, то, как это видят в Дорне – в твоей стране все равны, а детей не обвиняют в поступках родителей. Ты зовёшь волка, который прыгает в ноги, тоже слушает. Джон перехватывает твою ладонь, улыбаешься, касаясь его щеки губами. Ты хочешь, чтобы он подумал над тем, что ты сказала.
Ты сказала правду, которую от мальчишки много лун скрывали, маскируя странными инсинуациями, заставляя его в них верить. Ты встаешь и собираешься уходить.
Ты встаёшь и собираешься уходить, когда мальчишка тянет руку и просит остаться. Уйти сейчас – сделать то, что делали люди вокруг него всю его жизнь. Поэтому ты лишь скрываешься за тайным проходом в стене, объясняя выбор его комнаты, слыша шутливое «миледи», когда пропадаешь в темноте.
- Все не то, чем кажется, - смеёшься, кричишь, зная, что он услышит, эхо. – Миледи? Кажется, ты что-то забыл, да? Ничего, напомню.
Напомнить то, что колени он уже преклонил, ты не против, поэтому на шутку его отвечаешь так. Джон Сноу кажется тебе в этот момент трогательным.
Трогательным, ты вспоминаешь, сколько ему лет, как твоему брату. Ты старше его на много лун и собираешься сделать то, что сделала бы для Эйгона, когда ему грустно, для любой из своих сестёр. Что-то придумать.
Придумать, для начала, красные апельсины. Они всегда поднимали настроение. Поэтому возвращаешься и кидаешь ему сумку с фруктами, спрашивая, любит ли он их. А он говорит то, что заставляет тебя остановиться и оглянуться у двери ванной…
- Тогда попробуй немедленно. Твоя жизнь проходила мимо, если ты не пробовал их, поверь мне, - улыбаясь.
Улыбаясь. Ты любишь красные апельсины и настроение, которое они создают. Любишь сок, текущий по рукам, когда снимаешь цедру. Один из запахов, который ассоциируется с домом, с солнцем. Ты…
Ты лишь фыркаешь на его вопрос о серьёзности намерений, тебе кажется, что ты не похожа на человека, который шутит. А потом ты понимаешь, что это просто для него непривычно. Ты снова злишься… больше всего на его отца, который не смог заступиться. И успокаиваешься лишь тогда, когда масла в воду выливаешь по каплям. Джон…
Джон ловит тебя в двери, когда ты выходишь за ним. Он отдаёт тебе половину апельсина, говоря о том, что в его доме они – редкость. Ты берёшь в руки…
Ты берёшь в руки фрукт, понимая, что этот жест говорит о многом – мальчик привык делиться. Если ему что-то доставалось, он разделял это. Тянешься к нему, касаясь лбом лба, думая о том, что Джон Сноу не заслужил того отношения, которое ему давали: мальчишка может и мог бы уже тогда стать чьим-то домом, который намного крепче стен, только шанса ему не дали. И его домом никто не пожелал стать… хотя он этого заслуживает. Ты прикрываешь глаза.
Ты прикрываешь глаза, чтобы успокоить свои мысли, а потом отламываешь дольку апельсина, ешь. Дом. Тихо смеёшься.
- Ты пахнешь апельсином, - наматывая на пальцы его волосы. – Так пахнет мой дом.
Это правда. В Дорне цветут сады, все из цитрусовых и других фруктов, которые для тебя обычные, Но красные апельсины и корица, виноград, из которого потом делают дорнийское вино, – главные ароматы.  Мальчишка обнимает тебя, благодаря, ты держишь его в свои руках, не отпуская, думая о чем-то своём.
- Благодарности не стоит, - и это правда.
И это правда. Он заслуживает. Ты подталкиваешь его в сторону ванной с маслами, ему мысли в порядок нужно привести. Он же выбирает один запах из всех, тот, который узнал. Мята. Ты киваешь головкой, когда говорит о фрукте. Другом.
- Зелёный? Как будто из чешуек? – со смехом.
Со смехом, вспоминая, что возле твоей сумки копошилась маленькая сестренка, оглядываясь воровато.
- Это эшта. Моя младшая сестра ее любит, ей шесть. И каждый раз, когда кто-то уезжает, старается незаметно положить, - ты любишь их.
Ты любишь их, свою семью. И знаешь маленькие милые привычки, Думаешь о том, что нужно будет малышке написать письмо. Отдельное, как взрослой. Она порадуется.
- После ванной попробуешь, тебе понравится, - выводя узоры.
Выводя узоры маслом по его коже. Мальчишка руку перехватывает, зовёт к себе. Ты улыбаешься, прищуриваешься.
- Неплохо… для лорда командующего, - когда он ткань поддевает.
Когда он ткань платья поддевает за лямки, когда она падает вниз, а ты поддаешься его движению, оказываясь в воде. Как в тот вечер, когда пришла первый раз, через него ногу перекидываешь, сжимая, продолжая выводить узоры маслом по его коже – тебе это нравится.
Тебе это нравится. Слышать его вопросы о Дорне, когда сам он пахнет апельсинами и маслами, которые есть только там, в твоём доме. Но…
Но ответить тебе на дают, притягивая и целуя. Последнее, о чем ты думаешь, это то, что мальчик очень быстро усваивает уроки. Ты притягиваешь его к себе ближе, запутываюсь пальцами в волосах, выдыхая и подаваясь ему навстречу. Не замечаешь.
Не замечаешь, сколько времени прошло. Когда дыхание выравнивается, за окном темно, вода остыла. Ты улыбаешься, наклоняясь и целуя мальчишку еще раз. Выбираешься из воды, беря уже остывшую простынь.
- Останешься здесь или пойдёшь со мной? – тянешь к нему ладонь.
Тянешь к нему ладонь, а когда он выбирается, простынь накидываешь и на него, подталкивая в сторону спальни, постели, заставляя упасть на подушки. А рядом сумка и эшта.
- Как выяснили, я сегодня без ножей, но мне нравится, как ты проверяешь, - со смехом берёшь один из тех, которые ему принадлежат.
И разрезаешь фрукт, убирая семечки, они ядовиты. Потягиваешь дольку Джону, наблюдая за его реакцией.
- Тебе понравится, попробуй, - забираешься на постель с ногами.
Забираешься на постель с ногами, откидывая сырую простынь на пол, она мешает. Тоже берёшь дольку. Ты думаешь, что тебе пора, когда встаёшь, но мальчишка берет за руку и тянет обратно. Ты тихо смеёшься, задувая свечи и накрывая вас простыней, остаётся лишь камин.
- Если утром, ища меня, Эйгон дойдёт досюда, - а Рейгаля они заметят, если не заметили уже, - объяснять будешь сам. Не потому, что я не хочу или не могу, я из Дорна. Мне интереснее посмотреть. И помни, это ничего не значит, только ночь, как я говорила.
Легко целуешь его, прижимаясь к нему. Кожа к коже всегда ощущалась намного лучше, чем что либо другое. Ты выводишь пальцами узоры по его плечу, спускаясь ниже, пока не засыпаешь.
Засыпаешь, а просыпаешься утром, когда солнце начинает светить. Привычка дома – встать рано, пока солнце еще не выжигает. Прежде чем встать, снимаешь браслет, чтобы Джона не будить. Встаёшь, идешь за платьем в ванную, накидываешь ткань на себя. Вернувшись, садишься на край постели с его стороны, наклоняешься и целуешь.
- Просыпайся, скоро завтрак, нужно будет идти. А потом мой брат будет требовать, чтобы ты преклонил колени, - выводя узор на его плече. – Мне кажется, тебе стоит это сделать… только попросить то, что он может максимально дать.
Пусть северный мальчик подумает, о чем ты говоришь. То, что есть у твоей земли, быть может, Эйгон и позволит. Но не более. Ты сама ему не дашь даровать большего.
- До встречи на завтраке, лорд-командующий, - смеёшься.
Смеёшься, когда исчезаешь в тайном ходе. Когда перед завтраком встречаешься с семьей, Дени смотрит как-то понимающе-подозрительно, а ты ей лишь улыбаешься, зная, что она видит больше, чем Эйгон, порой. Вы с ней поговорите обязательно. Но позже. Вскоре вы все сидите за столом, а твой брат настаивает, чтобы Джон преклонил колено.
- Да, пора бы. Разве это так сложно? – со смехом.
Со смехом, смотря на мальчишку, зная, что в словах дно двойное. Ты выводишь на столе, будто задумавшись, узоры, как на его коже, зная, что Сноу поймёт.

Дни заполнены делами. Вечера шепотом прошлого, тебе кажется…
Тебе кажется, что в этих стенах воспоминания преследуют тебя. Идут за тобой по пятам. Как будто призраки то и дело пытаются коснуться твоего плеча. Как будто хотят, чтобы ты услышала их дыхание. Или почувствовала прикосновение. Или хотя бы шепот… Но все, что ты можешь, это смотреть на яркие вспышки воспоминаний, которые оглушают тебя.
Оглушают тебя тогда, когда ты остаёшься одна. Или когда все спят. Ровный шум ветра за окном успокаивает тебя ненадолго. Он бы здесь до тебя, будет после, вечно. А потом тебя как будто заставляют встать с постели.
Встать с постели и босыми ногами по камню пойти к огромному столу, а затем в другие комнаты. В те, где окна колонами. В те, где вода видна. Где окон нет, а ветер из стороны в сторону легкую алую ткань колышет. Ты закрываешь глаза и глубоко дышишь.
Ты закрываешь глаза и глубоко дышишь, думая о том, как быстро жизнь может измениться. И что даже самые маленькие события зачастую бывают слишком важны.
Важны, думаешь ты, идя по длинной анфиладе. Смотря на воду. Кажется, сделай шаг – полет, Рейегаль подхватит. Ветер всегда убирает лишние голоса призраков в твоей голове. Думая об этом , ты засматриваешься на блики от света Луны и воды на стенах из темного камня. Ты крутишь в руке одну из длинных, ставших привычных шпилек из стекла чёрного, когда Рейегаль, чувствуя беспокойство, слишком неожиданно пролетает рядом, а ты слишком отвлечена мыслями, чтобы заметить вовремя – стекло выскальзывает из твоих рук, падает на пол и разлетается на части. Ты опускаешься рядом…
Ты опускаешься рядом, садишься на пол, когда призраки замка окружают тебя. И самое обидное, что у одного из них твое лицо. Девочка, так на тебя, - просто это ты, признай это, - садится напротив, улыбается…
Улыбается, чтобы в следующую секунду в ее ручках оказались две половинки разбитого обода-короны из стекла, а в глазах слезы. «Рейла» - всплывает в сознании. Это была ее вещь. Ты ее стащила, ведь она так красиво мерцала. И шла в зал с троном, чтобы поиграть, например, в Висенью… и представить себе Беллариона, летающего неподалёку. А она разбилась, когда ты засмотрелась на блики лунного света. И камень – большой рубин, куда-то укатился, ты, - или эта девочка напротив? – не смогла найти. Вот то, маленькое событие, которое, кажется ребенку, поменяет его мир.
Поменяет мир, а ребенок не знает, что делать. Ты хочешь подойти, успокоить, даже подскакиваешь с места, - рефлекс, выработанный младшими сестрами, - но девочка тут же перестаёт плакать, поднимает ладошку и останавливает, как будто говоря, чтобы ты не подходила, только смотрела, она еще не закончила говорить с тобой. И ты садишься на место.
И ты садишься на место, чтобы посмотреть на то, как ребенок пытается сложить обратно мозаику из осколков. Как слезы катятся по щекам, - Твоим, ее? Реальность теряется совершенно, - и, кажется, она-ты совершенно не знаете, что делать. Зато знает, что делать, мальчик, выглядывающий из-за колоны. Ты точно знаешь, что он следил! И девочка знает, только на возмущения сил нет совсем. У мальчишки волосы белые серебром и глаза бледно-лиловые, но слишком умные. Мальчишка не спрашивает, а просто садится рядом и крепко обнимает девочку со спины, не говоря ни слова – он просто показывает, что он рядом, как стена этого замка, никуда не денется с места. Плачь прекращается.
Плачь прекращается, а картинка тает, когда ты чувствуешь, что улыбаешься и тянешь руку вперёд, пытаясь коснуться исчезающей картины. Казалось бы, воспоминание не должно быть счастливым, но оно такое. Мальчика, который заботился о тебе в детстве, ты любила. Возможно, искала отголоски его во всех, кто тебя окружал. Ты берёшь осколки заколки и, подойдя к колоннам, бросаешь их в воду.
В воду, как и дети в воспоминании, не подумав, поступили с ободом, зная, что на утро мальчик сказал, что он во всем виноват, отдавая матери рубин. А ты призналась, что он тебя защищает. Тогда наказывать вас не стали, только головой качали.
Качаешь головой, видя за углом Призрака, который наблюдает, алые глаза. Подходишь и, не смотря на предупреждение Джона, треплешь его по белой шерсти.
- Здесь будешь или со мной пойдёшь? – тихо смеёшься.
Тихо смеёшься, думая о том, что призраки еще дадут о себе знать. Ты слышишь едва различимый шепот, складывающийся в «мы увидимся еще».

0

10

Мне кажется, что я не говорил так много уже очень давно. Родные люди либо погибли, либо далеко, с друзьями тоже так. Да и может ли рассчитывать всерьез на дружбу король Севера? Скорее, для него это опасно, не положено. Для его друзей и родных, как показывает время – все то же самое.
«Когда снег идет и белый ветер поет, одинокий волк умирает, но стая живет».
Осталось так мало тех, кого я могу назвать своей стаей. Понимаю это, перечисляя братьев и сестер, вспоминая то мирное время. И каждый в ней ценен, какие бы отношения не связывали нас раньше. Тогда. В той жизни. Мы могли позволить себе многое из того, что стало бы губительным сейчас. Мы все были детьми. Но теперь мы выросли, многие – слишком рано для своих лет. Кого-то уже нет с нами, и никогда не будет.
Мир несправедлив. Не нужно просить у него милости и думать, что все воздастся – кто-то получит за причиненное зло, кто-то будет отомщен, кто-то возблагодарен за добрые дела. В мире нет равновесия, нет законов мироздания, весов, стремящихся к равновесию. Есть только люди и их поступки. И поступки других людей в ответ на их поступки. И каждый выбирает сам, как ему жить, что выбирать, куда стремиться. А другие выбирают, как реагировать на выбор других.
Выбор есть у меня. Ждать, кто кого переупрямит, я Эйгона, или он меня, или преклонить колено перед человеком, которого я толком не знаю и пока не уверен, что это принесет Северу. Рассказать Рейнис историю Призрака, или перевести тему разговора. Я начинаю историю – тем более, что меня самого с первых слов этот рассказ увлекает, это хорошее время, принесшее в мою жизнь самого надежного моего друга, который всегда понимает все без слов. Правда, вместе с этим воспоминанием-рассказом, приходит и горечь. Утрата, остался ли кто-то в Вестеросе, кого она не коснулась? Казнив отца, Ланнистеры расшевелили осиное гнездо, и осы начали жалить всех без разбора. Но, вообще-то, все началось намного раньше. Когда одна за другой восставали под предводительством Роберта Баратеона Штормовой Предел, Орлиное Гнездо, Винтерфелл, Риверран. Когда девушка, чья голова сейчас у меня на плече, которую я обнимаю, рассказывая эпизод из прошлого, лишилась матери, отца, родного мира. Она, Эйгон, Дейнерис, вернувшиеся сюда из изгнания, имеющие, что сказать обидчикам. А я волей или неволей продолжаю линию, сломавшую когда-то их жизни, и еще прошу у них помощи. Время стариков прошло, наступило время молодых.
Иногда в детстве я жалел себя. Я очень хотел, чтобы у меня были любящие отец и мать, как у роба, чтобы меня сажали за высокий стол вместе со всеми, чтобы люди, видя меня, не отводили глаза. «Ах, этот…» после, став старше, я принял эти правила игры, и стал жить по ним. Смирился, придумал для себя новые мечты и планы, не оглядываясь на то, что мне недоступно от рождения. точно так же как моя сестра Санса мечтала об обществе поголовно благородных, добрых и внимательных лордов и леди, прекрасных замках и чистых помыслах, я воображал себя героем, идущим на подвиги, пусть и совершающим свою работу незаметно для взгляда тех, кто живет по нашу сторону Стены, зато хранящим их мир и покой.
Подвиги – сколько их выпало на мою долю, и сколько из того, что я совершил, можно считать хорошим делом? Разве можно однозначно оценить свои поступки, не понимая до конца то, как они повлияли на жизни других? Возможно, что к этой мысли я пришел только когда почувствовал холод металла в своем теле, когда увидел лица друзей – и кинжалы в их руках. И что я делаю сейчас, кто я такой, где мое место, моя дом? Сейчас, когда на носу война, разве есть время задумываться об этом? Выходит, что есть. Рейнис говорит мне об этом. О том, что весь мой мир был построен на ложных, вредных принципах, заставивших меня считать себя кем-то не тем, кем я являюсь. Я слушаю внимательно, впитывая каждое слово. Это важно услышать, хотя и нужно уложить в голове. И от этого мне делается странно пусто. Непонятно. И очень важно не оставаться с этим одному. А у Рейнис снова есть для меня сюрприз, который отвлекает и разряжает атмосферу.
- Нет, Рейнис, я не забыл. – Я смеюсь, слыша голос из темного коридора. – Я стараюсь понимать с одного раза, раньше всегда получалось.
Но, оставаясь один, Призрак тоже уходит  в даль коридора, я мыслями возвращаюсь к тому, что услышал. Рейнис тоже росла как бастард, но в ее жизни все было совсем иначе. Она точно знает, о чем говорит. Когда она возвращается, как обещала, кидает мне сумку, где я нахожу апельсины, и скрывается за другой дверью, говоря, что моя жизнь проходила мимо, раз я не пробовал эти фрукты. Мне сейчас кажется, что мимо меня прошло очень много всего кроме дорнийских фруктов, и вот этот яркий фрукт на моей ладони – это намного более значимое, чем просто вкусный плод. Это подарок, который она привезла, возможно, для кого-то другого, или для себя, а отдала его мне. И я теряюсь, не до конца веря, и не зная, как мне благодарить ее – за эти фрукты, признанные поддержать, и за слова, говорящие о том, что я не привидение, которое никто не замечает, я сам по себе важен. Я надламываю яркую шкурку апельсина, брызгает сок.
С Рейнис мы встречаемся в дверях, когда я протягиваю ей половину фрукта, - не в самом же деле съесть все самому? А она тянется ко мне, касаясь лбом моего лба, и прикрывает глаза. Я обнимаю ее, прижимаю к себе, говорю слова благодарности, банальные, неловкие, кажется, не отражающие и капли того, что мне хотелось ими выразить. А она смеется тихо, говоря о запахах. Я улыбаюсь.
- Мне нравится этот запах. И вкус фрукта тоже, такой яркий, как солнце, сладкий, но не простой.
Только вздыхаю на то, что это не стоит благодарности. Стоит. Но продолжать говорить об этом уже не нужно.
- Значит, сейчас я пахну твоим домом. – Я тоже прикрываю глаза, не выпуская ее из рук. – Мне нравится это слышать.
И мне нравится думать, что на свете есть места, где люди живут и радуются каждому дню, кто бы что ни говорил. И что бы ни случилось, не унывают, не смиряются с судьбой, а действуют, зная, чего хотят достичь, и достигают цели.
Мы переходим в другую комнату, где новые запахи, масла в воде, и я вновь оглядываюсь на Рейнис, говоря о своей находке в ее сумке. И она говорит о доме еще. О сестре, совсем еще маленькой, которая старается сделать подарок, отдать свой любимый фрукт человеку, который уедет, ведь она знает, он будет скучать. Я вспоминаю Арью и то, как она никогда не верила в мои отказы от того, чего мне не доставалось, и делила со мной свою долю. Арье хотелось разделить со мной то, что нравилось ей. Никогда не мог ее обмануть, и она обижалась на такие попытки. Я звал ее маленькой сестричкой и ерошил волосы, а перед отъездом на Стену подарил ей настоящий, хоть и тоненький, меч, который мы вместе назвали Иглой.
- Ты скучаешь по дому, да? По людям, которые там остались.
Поэтому, наверняка, и пробыла там дольше, чем все рассчитывали, просто не могла уехать. Подумать только, жизнь, круто изменившаяся в детстве, и снова резкий поворот уже теперь. Два раза принимать новую себя, свое имя, историю своей жизни…
Я тяну ее к себе в воду и прошу рассказать еще. О Дорне, о запахах, которые сейчас витают в комнате, о фруктах, о том, о чем она захочет. Рейнис снова меня дразнит, называя лордом командующим, и я улыбаюсь, понимая, что это именно оно, и ничего больше – подначка, но не злая, просто задорная.
- Лорд командующий делает выводы и учится на своих ошибках.
Шепчу, уже почти касаясь губ, не давая ответить на свои же вопросы, заданные, но оставшиеся висящими в воздухе. А мы с Рейнис теряемся во времени, растворяясь в касаниях, в этих запахах, в близости друг друга. Если я сейчас пахну апельсинами и маслами, то она – всем этим, и чем-то еще кроме, тем, что я так и не могу определить. И эта недосказанность только придает всему больше интриги. Не желания разгадать, разобрать на составляющие и тем самым заставить тайну исчезнуть, а, напротив, вобрать это в себя и сделаться частью загадки. Хоть и ненадолго.
Когда мы возвращаемся в действительность, мы начинаем замечать время, принесшее с собой изменения вокруг. Рейнис наклоняется ко мне, чтобы поцеловать – и я не отпускаю ее еще какое-то время, столько, сколько можно, но время неумолимо. Мы выбираемся вместе, стирая капли воды, возвращаемся в первую комнату, где падаем на кровать, где Рейнис берет тот самый неопознанный мною фрукт и с шуткой про ножи разрезает.
- Мне нравится проверять. Знаешь, я совсем не против.
И мне нравится, как она тянется к одному из моих ножей для того, чтобы заняться фруктом. А я представляю себе ее сестру, маленькую девочку с такими же длинными темными волосами, только смуглее, которая украдкой этот фрукт для нее прячет. И мне очень не хочется, чтобы эта девочка знала о потерях столько же, сколько знаю я или знает ее старшая сестра, хотя и малышки это уже коснулось. Мне не хочется, чтобы касалось еще сильнее. Я сажусь, тянусь за кусочком, обнимая Рейнис, беру фрукт из ее рук губами.
- На апельсин не похоже, но тоже вкусно. Правда, они совсем другие. А косточки? Нужно вынимать, так много?
Рассматриваю с интересом, но мыслями все равно я уже далеко. Сейчас мне все кажется очень зыбким, как будто с каждой минутой все может измениться раз и навсегда. А я не хочу, чтобы сейчас что-то менялось. Пожалуйста, пусть, если всему этому и суждено скоро исчезнуть, то не сегодня. Я хочу говорить. Рассказывать истории из своей жизни и слушать истории о другой стране. Или молчать, отставляя разговоры зарываясь пальцами в темные пряди, чувствуя ее близость. Или просто не отпускать, засыпая рядом.
Пока же она встает, и мое опасение грозится очень скоро сбыться. Ароматы масел, правда, работают так, как Рейнис и обещала, но я не так сильно теряю бдительность. Ловлю ее пальцы в своей ладони и тяну к себе, снова зову:
- Рейнис… не уходи, пожалуйста. Останься. Я прошу.
И она возвращается. Мы засыпаем при свете огня в камине, я притягиваю ее, не выпуская. Только лишь смеюсь негромко, представляя картинку-иллюстрацию ее слов.
- Считаешь, не найдя тебя у себя, он станет вламываться в каждую дверь подряд, чтобы тебя обнаружить, и, когда дойдет до этой… Очень интересный метод, можно узнать много нового, даже того, чего знать точно никогда бы не пожелал. – Я целую ее в волосы, прикрывая глаза. – Но, если это случится, я что-нибудь придумаю. А, скорее всего, и придумывать не буду. Так что посмотреть будет и не на что.
А Рейнис вдруг спрашивает, сколько мне лет.
- Двадцать. – Я пожимаю плечами. Удивительно, кажется, что намного больше. А иногда, что меньше, наоборот. – А почему ты спросила?
Сон опускается на нас, как бы мы ни просили его подождать. И утро приходит в свой черед. Движение Рейнис я чувствую, но сон все еще властен надо мной. Окончательное пробуждение же в это утро приходит иначе – поцелуем и напоминанием о вчерашнем вечере и ночи. Я ловлю ее в объятья, не отпуская, и опять тяну на себя. А она говорит мне о завтраке, брате, колене, на котором сошелся свет клином, словом, о том, о чем сейчас не хочется думать вообще.
- Ты все знаешь наперед, да? – Я целую ее, прежде чем отпустить. С восходом солнца наше время иссякло. – День не кажется очень интересным, может быть, не вставать?
Но она дает мне совет-намек, который заставляет меня задуматься. Быть может, и правда есть какой-то выход, который сможет устроить и Таргариенов, и Север? Мне нужно обдумать это. То, что максимально сможет дать Северу Эйгон.
Рейнис исчезает в тайном ходе, а я снова падаю на подушки, вставать мне, правда, не хочется, но валяться в пустой постели не хочется вдвойне. Под внимательным взглядом красных глаз начинаю собираться к выходу в люди, кошусь на волка.
- Что ты так на меня смотришь? Кто забирался вчера на постель, лежал в ногах?
Волк фыркает, как будто я сморозил самую страшную на свете чушь, и продолжать беседу со мной просто нет смысла. А я треплю его по шерсти, а потом, почему-то, обнимаю.
За завтраком сбывается утреннее пророчество. И брат, и колено, все присутствует, как и обещано.
- Не все на свете просто, миледи.
Я слежу взглядом за узорами, которые она рисует на столе, и стараюсь держать лицо серьезным.
- Пока не то время и не то место, чтобы что-то с этим решать. Нужно многое обдумать и предусмотреть. Сегодня же я бы хотел проверить кое-что из найденного в книгах, я покажу Вам, милорд, один пергамент…
Узоры будто остаются на поверхности стола ароматными маслами, напоминают о запахе апельсинов и вкусе странного фрукта под названием эшта.

А тем временем мои поиски не проходят даром. Доказательства существования идущей с Севера смерти – Эйгон в них верит, но как быть с остальными людьми. Называющими себя правителями этой страны? Такой же долгий путь повторить с ними мы не сможем, единственный вариант – раздобыть самое непосредственное живое, точнее, не совсем, доказательство, и предъявить его Серсее Ланнистер, которая сейчас занимает Железный трон., и верным ей людям. Сейчас они большинство, и наша задача – убедить их. Так как я единственный из собравшихся бывал за Стеной, сомнений, кто поведет туда отряд, нет ни  у кого, да я бы и не принял никакое другое решение. Это пока лишь моя война и мои люди погибнут первыми, поэтому и заниматься ею буду я сам. Я и еще несколько людей, готовых пойти со мной.
Пока мы начинаем готовить поход, и времени ни на что не остается. У нас нет права на ошибку, поэтому продумать нужно все тщательно. Засидевшись в библиотеке до поздней ночи, я возвращаюсь к себе и просто валюсь на кровать, глаза закрываются сами. Последнее, о чем я думаю, прежде чем провалиться в сон – сегодня Рейнис показалась мне задумчивой, а я не узнал, почему, наш план с Эйгоном тому виной, или что-то другое.
В сон я проваливаюсь мгновенно. И кажется, что  так же мгновенно меня накрывают совсем новые, но смутно знакомые запахи, звуки, мое зрение как будто делается резче, а рост меньше. Я смотрю на замок изнутри, но чувствую вековую пыль, запах морской соли, дым от факелов по стенам. Могу поклясться, что знаю, как во внутренних тайных коридорах только что пробежала крыса, где-то далеко раздается чей-то храп. В лунном свете моя тень обретает силуэт волка, я бегу вперед.
Вперед, впереди я слышу шаги босых ног по каменному полу. Легкие, и шорох ткани, а еще чувствую запах, тонкой ниточкой отмечающий путь. Запах странный, но теперь знакомый, витающий с недавних пор, казалось бы, всюду. Вот и мне самому чудится прикосновение этого запаха к себе, фантомный, но такой яркий шлейф на шерсти. Мой нос привык и отличает его от всего другого. Запах ведет меня.
Я останавливаюсь, чтобы увидеть фигуру в анфиладе. Услышать свист ветра, почуять запах пепла и глубоко спрятанного до поры огня – мимо пролетает дракон. И сразу же за ним раздается звон – знаю, что тень волка сейчас вскидывает голову, уши торчком, но волк спокойный. Он наблюдает и ждет.
Он видит, как девушка опускается рядом с упавшей, вызвавшей звон вещью, но смотрит не на нее, а куда-то вперед, будто что-то видит, ее взгляд затуманен. Она смотрит вперед, подскакивает с места, будто бы рвется к кому-то, но останавливается и снова замирает, потом глядит куда-то за одну из колонн. Она тянет руку вперед, желая коснуться чего-то… Кажется, на секунду, там, впереди, что-то было, кроме нее был кто-то, но острота зрения подводит меня. Запахи, звуки, все начинает куда-то уплывать, когда девушка словно находится все еще где-то не здесь, собирает осколки заколки с пола и бросает их с анфилады вниз. Я изо всех сил хватаюсь за последние обрывки, кусочки, мне нужно увидеть, что дальше, я просто обязан, а она оборачивается и подходит ко мне, и не ко мне в то же время, тянет руку.
- … со мной пойдешь?
Я подскакиваю на постели, запутавшийся в простынях, сжимаю их в ладонях, и не могу отдышаться, сердце колотится внутри. Потому что тихий смех Рейнис все еще звучит в ушах, а перед глазами ее лицо – пелены уже нет, есть грустная улыбка и такой же негромкий смех. Я откидываю одеяло, тру глаза – мне тяжело дается возвращение в реальность и, самое главное, я не уверен, что реальность не была со мной рядом. Как будто две реальности вместе – такое бывало раньше, нечасто, но случалось, разница только в том, что мне не нужно было задержаться, я не пытался остаться в том сне, выскальзывал из него, и пробуждение давалось мне легче. Смотрю на гобелен, скрывающий, как я теперь знаю, тайный ход. Почему я не проверил его раньше?
Призрак возвращается, оказывается рядом со мной, я опускаюсь на корточки перед волком, заглядывая ему в глаза.
- Ты знаешь дорогу, покажи ее мне.
Касаюсь стены, и ход открывается, беру свечу и с ней следую за своим провожатым, глазами которого – не стоит себя обманывать, - наблюдал за происходящем в анфиладе. Мне нужно быть там. Под конец пути признаю, что без волка я бы давно свернул куда-то не туда, но передо мной дверь, видимо, мы пришли. И мне ничего не остается, кроме как постучать. В дверь тайного хода, снаружи, да.
Моя свеча здесь не понадобится. И, к счастью, Рейнис в своих покоях, а не где-то в коридорах замка, еще не вернулась. Хотя, не думаю, что Призрак повел бы меня сюда этим путем, если бы не был уверен. Это я вывалился и проснулся у себя, а волк знает все до конца, и я доверяю ему. Призрак бежит вперед, как будто уже освоился здесь, хотя что-то подсказывает мне, что это не так.
- Доброй… ночи. – Чувствую себя неуместно, но в то же время знаю, что не успокоюсь, пока не увижу ее и не пойму, что все в порядке. Глупо говорить про сон, в такие вещи никто не верит, хотя, Рейнис, поверила бы, правда? Только она видела Призрака, а не Джона Сноу, так что… – Я попросил Призрака показать мне дорогу. А ты не спишь. Почему?
Говорят, что тот, кто не спит ночью, влюблен, одинок, пьян, или все вместе. Наверняка придумали певцы, чтобы разжалобить девушек в тавернах, романтизируя, прибавляя еще, что не знают, что из этого хуже. Я вот знаю, что увидел то, что Рейнис бы вряд ли хотела кому-то рассказывать, и моему взору оно точно не предназначалось, но, увидев это однажды, я не поверю в то, что «все хорошо», которым она хочет не волновать Эйгона и Дейнерис. Для каждого человека есть вещи, о которых он не хочет говорить, но и говорить здесь не нужно. Нужно не оставаться с ними один на один. Хотя, конечно, право на ответ, что это потому, что кто-то стучится к ней в дверь среди ночи, за ней всегда остается.
Провожу ладонью по рассыпающимся по плечам волосам, мне нужно проверить кое-что.
- Ты сегодня без шпилек, тех, что из драконьего стекла? Иногда я думаю, что стекло было бы прекрасно, если бы из него делали только украшения. А потом, что украшения могут тоже превращаться в оружие. И что ничего не бывает просто так.
Осматриваюсь, и, прежде всего, конечно, замечаю аромат в воздухе, похожий на тот, что смешался от масел из маленьких бутылочек, которые Рейнис приносила с собой. Но этот аромат более сложный, в нем больше нот, а еще соленый ветер из приоткрытого окна и пыль морской воды в воздухе. Все смешивается – Дорн и Драконий камень, Мартеллы и Таргариены, черные волосы, но белая кожа и фиолетовые глаза. Интересно, а что можно сказать про меня, не знающего своей матери, чье имя навсегда пропало вместе со смертью моего отца? Может быть, во мне кроме черт Севера тоже есть что-то другое? Какое тогда?
- Так почему ты не спишь? Что с тобой, Рейнис?

0

11

Ночью все совсем не так, как днём. Солнце не светит ярко, открывая взгляду все, остаётся лишь заметить. Наоборот, темнота закрывает, укутывает и позволяет скрыть то, что должно остаться между людьми. Позволяет забыть о рамках, без которых день не мыслим. Позволяет забыть про все, что так важно при свете дня.
При свете дня Джон Сноу и твой брат торгуются, оба упрямы и не способны договориться. Как только взойдёт солнце, эта их игра продолжится. И ты точно знаешь, что пока Северянин не примет целостность страны, все это – потеря времени. Пожалуй, ты сама подумаешь, что можно с этим сделать. Но днём.
Днём, потому что сейчас, в ночи, намного важнее забыть об этом, ощущая его прикосновение по коже. Сейчас нет ярлыков и правил игры, есть только то, что вы оба желаете, и истории из прошлого, которые рассказываете.
Рассказываете. Ты шутишь, после разрезая эшту его ножом, убирая семечки из мякоти, когда он говорит, что не против проверять. Смеёшься звонко и чисто.
- Что-то в устоях дозорных сменилось… радикально, - в том же ключе.
В том же ключе шутки. Улыбаешься, когда мальчишка берет фрукт губами, обнимая тебя, прижимаешься к нему. Кожа к коже всегда ощущалась самым правильным.
Самым правильным ты считаешь его вопросы. Тот, кто не интересуется миром, считай мертв. Выводишь узор по его плечу.
- Косточки ядовиты, - надавливаешь ладонями на его плечи.
Надавливаешь ладонями на его плечи, как будто говоришь, что ему пора уснуть. Завтра будет тяжёлый день очередных торгов, он должен отдохнуть. Он думает о чем-то своём, в облаках витая, а ты встаёшь, тебе пора уходить. Но мальчишка твою руку перехватывает, на себя тянет и просит остаться. Ты поддаешься.
Ты поддаешься его движению, возвращаясь и шутя о том, что тебя могут начать искать, но тебе будет любопытно посмотреть, что мальчик с Севера с этим сделает. Он тоже шутит, а потом говорит о том, что ничего, смотреть будет не на что.
- На деле именно на это и интересно посмотреть, - со смехом. – И помни… говорят, что у каждого из нас мания, кто знает, может, Эйгон любит открывать двери.
Со смехом, представляя себе почему-то немую сцену. А потом неожиданно думаешь о Севере и о том, что ты знаешь.
- Сколько тебе лет? – укрывая вас.
Укрывая вас, получаешь ответ. Привстаешь, внимательно смотришь на мальчишку. Ты знала женщину, которая ждала от Эддарда Старка ребёнка, которой он обещал так много, а потом не выполнил ничего, покорный долгу. Ты видела ее, помнишь, как спрашивала у отца, почему живот Эшары Дейн все круглее и круглее. А Джон Сноу спрашивает, почему ты интересуешься. Ты обратно откидываешься на подушки.
- Я в детстве знала женщину, которая ждала ребёнка от твоего отца. Ребёнку сейчас было бы двадцать, как и тебе. У неё были лиловые глаза и темные вьющиеся волосы, - наматываешь на палец прядь волос Джона, вытягивая локон, - совсем как твои.
И на этом ты прикрываешь глаза, думая о том, что сейчас вам обоим нужен отдых. Джон пытается говорить, но ты знаешь, что скоро масла вас окутают и унесут в сон.
- Спи, - целуешь его в щеку.
Целуешь его в щёку. Утром же собираешься, тянешься к нему, чтобы разбудить, касаясь губ губами, и тихо смеёшься, слушая его слова о том, что знаешь все наперёд.
Знаешь все наперёд… пожалуй, часто так и есть, это то, чему тебя учил отец и дядя. Первый на практике, второй долго и упорно передвигая на доске кайвассы фигуры и объясняя значение и возможности каждой. В игре всегда было смысла намного больше, чем некоторые ей предавали. Ты киваешь головкой в ответ на его слова.
Ты киваешь головкой в ответ на его слова. Но не на эти, а на те, которыми он говорит, что день не так интересен, когда он предлагает не вставать.
- Я бы с удовольствием осталась здесь, с тобой в постели на весь день, - наклоняясь к нему и прикусывая кожу на шее.
Прикусывая кожу на шее, тебе нравится так делать. И ты бы правда с удовольствием осталась здесь. Но вы оба не можете.
- Но тогда нас точно начнут искать, ломясь в каждую дверь, - со смехом.
Со смехом встаёшь и уходишь, чтобы увидеть мальчишку на завтраке. Они с твоим братом уже говорят о колене и долге, ты тоже включаешься в разговор, а мальчишка отвечает тебе, что не все так просто, когда ты выводишь узоры по столу. Хитро улыбаешься…
- Что же в этом сложного? – скидываешь тихо и незаметно для остальных туфли.
Скидываешь тихо и незаметно для остальных туфли. Джон сидит напротив. Носочком касаешься его ноги, ведёшь по ней.
- Может быть, стоит попробовать? Вдруг понравится? – продолжая его касаться.
Продолжая его касаться, когда разговор уходит. И ты думаешь… что знаешь выход. Выгодный для вас. Обуваешься.
- Что ж, я дам выбор. Преклоните колено Сноу и встаньте Старком. Тогда получите меня, - пожимая плечиками. – Или можете дальше пытаться безуспешно требовать независимости Севера.
Дени меняется в лице, Эйгон что-то говорит, а ты берёшь его за руку и делаешь жест еще одной из вас, что надо поговорить.
- Думайте, - берёшь брата и Дени за руки.
Берёшь брата и Дени за руки, вы уходите. Наедине ты им объясняешь, что это выгодно, под возмущения Эйгона, который обещал тебе полную свободу. А ты говоришь о том, что нет плохих мужей, есть просто неотравленное вино, а с мальчишка Сноу милый – отрава в любом случае не будет нужна, ты знаешь, что и в этом случае все сможешь организовать. В худшем же случае… ребёнок сможет удержать Север. И тут же добавляешь, что ты не собираешься сейчас носить ребёнка, только если Джона не станет… и тогда не обязательно, чтобы ребёнок был его. Главное, чтобы так думали. Брат не согласен с решением, но согласен с тем, что план хороший, Дейенерис тоже видит плюсы. Решено.
Решено, а пока мальчишка думает, приезжают гости из родной земли. Ты выбегаешь на пляж, встречать их. Громкий смех и звон разносятся по замку.
Громкий смех и звон разносятся по замку. Звон от бокалов. От вина. От браслетов. Все собираются в твоей гостиной, дополняя ее привезёнными фруктами, маслами, больше курильниц. К вечеру ты переодеваешься в дорнийский наряд для танцев. Браслеты на руках, ногах и монетки на бёдрах при каждом шаге звенят.
Звенят, когда ты идёшь в зал, где ужин накрывают. Там Эйгон, Джон и Дени. Ты улыбаешься, легко раскачиваясь и делая несколько танцевальных движений.
- Ужина не будет, собирайтесь и пойдёмте в мои комнаты. А ты, - берёшь Дени и утягиваешь, - раньше, чем все.
Ее нужно переодеть. Что ты и делаешь, облачая ее в платье из твоего края нежно-фиолетового цвета. А потом играет музыка. Ты танцуешь.
Ты танцуешь, двигаясь в такт, упорядочивая звон своих украшений в мелодию. Смотришь на Джона и делаешь плавный жест рукой, тянешься к нему ладонью, а потом проводишь вдоль своего тела, когда кружишься. Но мальчик не реагирует.
Мальчик не реагирует, зато другой, тот, с которым связана давно, подходит ближе и танцует с тобой. В конце ты прижимаешься к нему спиной, продолжая танцевать, чувствуешь его руки на своей коже, по талии пальцами. Улыбаешься, глаза прикрывая, следуя за Дейном, когда он тянет тебя назад, к другой двери.. Все здесь – Дорн, все здесь пахнет домом.


Видения иногда окутывают тебя, возвращая некоторые воспоминания тебе, которые спрятаны глубоко в твоей памяти. Они призраками окружают, шепчут, показывают тебе давно забытые картины. И ты улыбаешься…
И ты улыбаешься грустно, смотря в пустоту и отправляя осколки стекла заколки в воду, которая плещется внизу. А потом идёшь к себе.
Идёшь к себе, потрепав волка за шерсть. Разжигаешь курильницы с сандалом и эвкалиптом, поможет собираться и успокоиться. Думаешь о том, что лучше бы тебе сейчас выйти из комнаты и отправиться на улицу. Но…
Но ты слышишь стук в дверь, которая скрыта в стене. Ты знаешь, кому о ней известно, поэтому открываешь, чтобы услышать сбивчивое «доброй ночи». Джон Сноу чувствует себя в твоих комнатах неловко. Это тебя забавляет, но кажется милым.
Милым, учитывая, что здесь он уже был на празднике. Джон спрашивает, как будто что-то знает. Ты смотришь на него, прищурившись. Наверное, Призрак привёл.
Призрак привёл, решив, что что-то не в порядке. Тем более, раз мальчишка говорит о том, попросил волка показать дорогу. Он касается твоих волос, он всегда так делает, пропуская пряди сквозь пальцы,  и…
- Ты не фетишист случайно? – со смехом.
Со смехом, делая шаг вперёд и оставляя на его губах легкий поцелуй. Мальчик мнётся, ты закрываешь дверь за его спиной, подходя к нему вплотную, а потом берёшь за руку и тянешь в центр комнаты, к камину, где уже расположился его волк.
- Просто бессонница. Вспоминается многое, - улыбаясь.
Улыбаясь, это не ложь, действительно, спать не дают воспоминания. Ты подталкиваешь мальчишку к креслу, а потом отходишь к входной двери, запирая и ее. Возвращаешься, слушая его вопросы.
- Так вот в чем дело? В шпильках? – шутишь. – Вот откуда вся страсть… в стекле.
Но он прав, даже шпилька может быть оружием, если достаточно хорошо заточена. Ты ладонями берёшь его лицо и смотришь.
- Так почему ты думаешь, что что-то стряслось? – отпускаешь его.
Отпускаешь его, а потом садишься на ковёр к волку, треплешь его по шерсти, понимая, что он – проводник.
- Значит, ты привёл? А как же секреты между нами? – наклоняешься и целуешь волка в нос.
Наклоняешься и целуешь волка в нос, затем трепля по шерсти и обнимая. Встаёшь и пересаживаешься к Джону на колени, притягивая мальчишку к себе, целуешь.
Целуешь, путаясь в его волосах. И решаешь, что ты можешь идти туда, куда собиралась. Встаёшь и тянешь Джона за руку.
- Останетесь здесь или пойдёте за мной? – повторяешь ту фразу.
Повторяешь ту фразу, которую сказала волку в коридоре. Дверь открывается, а ты ведёшь Джона к пещере драконов.
Драконов, которые улетели, кроме Рейгаля, который мирно лежит, свернувшись клубком. Ваша связь так крепка, не смотря на отрицание, из-за которого дракон иногда ведёт себя, словно маленький ребёнок. Ты улыбаешься.
Ты улыбаешься, подходя к дракону, ведя по чешуе, когда хвост Рейгаля хлопает по каменному полу, ограждая тебя от людей.
- Это друзья, - тихо.
Тихо. Шепчешь дракону, целуя его в морду. Чешуя тёплая и успокаивающая. А потом машешь ладонью Джону, говоря подойти. Когда он достаточно близко, берёшь его ладонь в свою, проводя по чешуе Рейгаля, который сначала скалится, показывая зубы на чужой запах, а потом успокаивается и снова утыкается носом в твоё плечо. Вы проводите там несколько часов, а потом ты тянешь Джона обратно.
Джона обратно, а Призрак почему-то остается в пещере. Ты пожимаешь плечами, когда заходите в твои комнаты, когда ты наливаешь вино и подаёшь ему один бокал. Дорнийское. Сладкое и терпкое одновременно.
- Как тебе наш праздник? Ты же хотел знать о моей стране, теперь ты видел ее часть, - улыбаешься.
Улыбаешься, касаясь висящих у камина монет для танца, которые тут же звенят. Ты улыбаешься мальчишке, опускаясь на ковёр и тянешь его к себе.

0

12

С тем, что имя моей матери и ее судьба канули в неизвестность со смертью отца, я смирился. Разве мог я что-то сделать, как-то изменить это? Нет. Горе, постигшее семью, последствия, слухи о которых доносились до Стены с опозданием, первая проверка меня на прочность – вот что тогда имело значение. С горькой усмешкой я вспоминал слова отца, адресованные мне при прощании. Он обещал, что, когда мы увидимся в следующий раз, он расскажет мне, и я, веря в это, отпустил его – у каждого из нас был свой долг, который нужно было выполнить. Отец исполнил его до конца – как и я. Ну а другие долги, обещания, маленькие секреты, терялись на фоне них.
Маленькие обиды ребенка, не понимающего, в чем он провинился, а потом незримо берущего на себя эту вину – это тоже со временем уходило на задний план. Я рос. Сталкивался с другими испытаниями, где для возврата к старому уже не оставалось места. Я шел своей дорогой, лишь надеясь, что не испорчу все, что начали до меня. Я думал, что главная моя цель – победить одичалых, но, оказавшись по ту сторону, понял, что ошибался. Теперь я знаю о новой войне, прошу помощи у людей, неожиданно вернувшихся из-за моря. Все меняется очень круто, и успевать за всем, пожалуй, никто не в силах. Никто не способен на то, чтобы контролировать каждую мелочь, каждую деталь своего существования, хотя бы потому, что эти мелочи складываются из влияния извне. От поступков других людей, от событий в мире – мы лишь только делаем выбор сами за себя, тешась иллюзией, что хотя бы в нем мы свободны. А, на самом деле, не свободен никто.
Никто не свободен, ни одна живая на свете душа. Все мы рабы – долга, чести, желаний, обстоятельств. Наших представлений о мире, заложенных в самом детстве, нашего воспитания, окружения, привычек и целей. Мы лишь можем избрать свою дорогу, и придерживаться ее направления. Но нет гарантии, что в конце пути мы не окажемся совсем в другой точке, чем мы рассчитывали, делая первый шаг. И никто не поручится в том, что новое место – неправильное. Финал есть финал, каким бы он ни был. А любое окончание какого-то пути становится началом чего-то другого.
Сейчас я не хочу больше думать ни о чем, что за этими стенами, не хочу вспоминать о долге, о войне, об обязанностях. Я хочу пробовать незнакомые фрукты, хочу позволять себе смех – и слышать смех Рейнис, обнимать ее, говорить, или откладывать все разговоры на потом. Моя жизнь как будто раздваивается, будто бы сперва я один, а после совершенно другой. Но, наверное, все намного проще, и там, и там – я, просто  где-то я помню о том, что меня сюда привело, а где-то хочу забыть.
Эшта… Странный плод, белая сладкая мякоть укрывает темные блестящие косточки. Рейнис достает их все, после протягивая мне кусочек, а я наблюдаю за тем, как она это делает, одним из моих ножей разбираясь с фруктом. Беру губами мякоть, чувствую необычную сладость. Мне нравится. А она говорит, что косточки ядовиты. Смеюсь.
- Даже фрукты в вашей стране могут нести опасность. – Она надавливает мне на плечи, заставляя лечь, я поддаюсь, ощущая, как масла, которые она добавила в воду, берут свое. Тяжесть в теле, но такая приятная. – Всегда нужно помнить, что даже в самом сладком может прятаться горечь?
Горечь, беда, опасность… Девушка, что прячет оружие на теле, и не дрогнет, если нужно будет пустить его в ход. Яркий живой Дорн, обласканный солнцем, иссушающим того, кто вовремя не нашел укрытия и остался посреди бескрайней равнины песка. Я проваливаюсь в эти образы, но чувствую движение и ловлю Рейнис за руку, прося не уходить, она остается.
Мы продолжаем шутить, понимая, что оба уплываем куда-то, что сон того и гляди нас настигнет. Или только меня? Я не знаю. Я прижимаю Рейнис к себе, снова вдыхая аромат ее волос. А она вдруг спрашивает меня о возрасте. Отвечаю, мне нечего таить, здесь все просто. Но, оказывается, вопрос задан не просто так.
- Кто она? – Я выдыхаю, мороки сна, витающие вокруг, как будто окутывают, но я не хочу сдаваться, мне рано. – И где она, что с ней стало? Она жива?
Я вглядываюсь Рейнис в лицо, привставая, обеспокоенно смотрю. Прошлое, которое, я думал, навсегда исчезло, возможно, сейчас оно готово ожить вновь. Но ответов сегодня мне не получить, лишь только гадать, верно ли тогда толковали об отце ребенка той женщины люди, кем она была и что с ней случилось. Поцелуй в щеку ставит точку на этом, и как будто призывает все силы масел на помощь. Я проваливаюсь в сон, ничего и не узнав толком.
Утром на это тоже нет времени, да и нельзя вести такие разговоры в спешке, выбираясь из постели, собираясь снова явиться пред очи хозяевам замка и своим спутникам, их гостям. Днем все повторяется сначала. И Эйгон, и я упрямы, оба стоим на своем. Хотя мне волей-неволей приходят в голову слова, которые я услышал от Рейнис наедине. Что нужно брать максимум из того, что Эйгон сможет дать Северу и его пока еще королю.
Ставшая уже традицией пикировка фраз с двойным смыслом дополняется еще одной деталью – я едва могу скрыть собственное удивление, чувствуя прикосновение к своей ноге под столом. Рейнис прямо напротив ничем не выдает движения, а мне сохранять лицо бесстрастным и не терять нить разговора становится все сложнее, почти невозможно. Я пытаюсь поймать ее ножку так же, зажав, под столом, но она выскальзывает от любой попытки, все еще продолжая игру. А потом вдруг обрывая. И огорошивая словами.
Максимум из того, что Эйгон сможет дать… Удивления на лицах других Таргариенов наверняка подобны моему, и свидетельствуют о том, что такое предложение Северу между ними не обговаривалось. Рейнис уводит остальных, а я лишь провожаю их взглядом, наверное, да, растерявшись. Это правда самый легкий способ избежать лишней крови, дать обеим сторонам гарантии и так далее. Старый как мир, похожий на тот, с которым вступил в Семь королевств Дорн.
«Это тоже ничего не значит» - эхом в голове отдаются слова Рейнис, которые я слышу каждый раз, когда мы с ней вдвоем. Брак – то, что нельзя отменить. Брак значит – в любом случае значит что-то. В данном – объединение земель, присягу вассала перед королем. Преклонить колено и стать Старком. Санса говорила, что для нее я все равно Старк. Нет того, кто мог бы запретить мне это. Нет леди Кейтилин, которую раздражало само мое существование. Нет отца, который шел у этого раздражения на поводу.
Рейнис знала женщину, которая ждала от отца ребенка. Ребенку было бы как и мне – двадцать. Я не знаю, где я родился, знаю лишь, что со мной отец вернулся с войны. Привез своего сына чуть старше Робба – бельмо на глазу леди Старк. Сноу – фамилия бастардов, рожденных на Севере, но с таким же успехом я мог бы оказаться и Риверс, и Уотерс, и даже… Сэнд. Забавно. Мы с ней как столкновение двух разных миров, быть может, не так уж далеки друг от друга?
Забавно и другое. Уходя в Дозор, люди отрекаются от всего мирского, приносят клятву, дают обед безбрачия. Меч во тьме, дозорный на Стене. Семью заменяют такие же браться по клятве, вороны, как говорят за стеной. Черные крылья… Вероятность вернуться к нормальной жизни сводится к нулю. Я покинул Дозор, исполнив клятву, отдав свою жизнь, но о том, что вместе с этим я вернул себе и все остальные возможности, я даже не думал. Не до того было. Север, Стена, мертвецы… Я все время куда-то бегу, не успевая подумать о своем будущем. О том, что ждет меня через пять, десять, двадцать лет. Может быть, глупо строить планы, зная, что очень скоро можешь погибнуть, может быть, привыкаешь, что смерть идет по пятам, и хочешь скорее сделать все, помочь тем, кто нуждается, защитить, направить, успеть, не оглядываясь назад и не заглядывая вперед?
Отец выбрал долг и военный союз, обещанный старшим братом, оставив женщину, которая ждала ребенка от него, женившись, как того требовали обстоятельства. Он выиграл войну, но как знать, проиграл ли он что-то при этом? Он никогда не говорил мне о матери, верно? Тоже видел во мне пятно на чести лорда Винтерфелла, или живое напоминание о том, что пришлось принести в жертву ради победы в войне?
Робб выбрал свою честь, пожертвовав альянсом с Фрейями – и любовь, - и проиграл войну, сложив голову, став жертвой предательства. Раньше передо мной даже возможности такого выбора не стояло. И я думаю об этом весь день, хочу поговорить с Рейнис, ведь выбирать нужно не только мне, но и ей, это коснется обоих, но выхватить ее возможности у меня нет – в порт приходит корабль из Дорна, она полностью занята встречей гостей. Как будто за завтраком не предложила мне решить наши судьбы, и всего края, доверившего мне право решать за него, заодно.
А замок будто оживает. Мне кажется, что его мощные старые стены, его горгульи, драконы, ощерившие пасти, устрашающие всех, кто проплывает вдруг мимо или решает зайти в порт, вообще не видали такого за всю свою долгую жизнь. Отчего-то в этом замке хочется понижать голос, говорить негромко, переступать тихо, будто скрывая что-то точно так же как сам замок, сам остров прячет свои сокровища, ключ ко спасению живых, глубоко внутри. Но людям, прибывшим сегодня, нипочем ни стены, ни горгульи, ни пасти и секреты. Они смеются, они говорят громко, они как будто заполняют  собой каждый коридор, каждый зал, все пространство. Они совсем не чувствуют себя гостями. Вечером я выхожу в зал, но там только Дейнерис и Эйгон, наверняка думают о том же, о чем  и я – о решении. Но появление Рейнис снимает возможную натянутость. Сперва я слышу звон – знакомый, но громче, а после входит она, в наряде своей родной земли, где она выросла, и я невольно не могу отвести взгляда. Музыка браслетов и монет при каждом движении привлекает внимание и манит, но произнесенная за завтраком фраза заставляет сидеть на месте.
Я должен решить, чего я хочу. Вернее, дать себе разрешение решать и выбрать то, что желаю.
В комнаты Рейнис мы идем вместе с Эйгоном, переглядываясь, даже над чем-то шутя. Уверен, что ему больше всего хочется увидеть, зачем Рейнис увела Дени вперед, ну а я… Это нервное, наверное. Незнакомые люди, запахи курильниц, которым я не знаю названия, музыка, которой я не слышал. Звон монет и браслетов, смех, вино. Призрак здесь, но я чувствую, что волку неуютно. Что все это путает его обоняние, тонкий слух, сбивает со следа. Я беру бокал, пробуя сладкое вино, вижу Дейнерис, одетую в похожий на тот, что был на Рейнис, наряд, говорю, что ей он к лицу. И Рейнис вижу тоже, но опять не успеваю подойти – да и снова не время для разговоров, начинает играть музыка, Рейнис танцует, браслеты и монетки звенят.
Она, такая живая и яркая, такая свободная, как и ее страна – поедет на Север, в край, где длинные ночи и короткие дни, где теплые плащи бывают нужны даже летом, где о легких тканях придется забыть? Где люди бывают скупы на улыбки, где белый снег слепит, а няньки рассказывают детям старые страшные сказки? Или это тоже ничего не значит? У нее есть дракон, никто не заберет ее свободу, и я сам не захочу ее ограничить, да и вряд ли сумею, даже если бы решил посягнуть? Каким будет наш брак – и будет ли время узнать это, ведь мы с Эйгоном придумали план, который я взялся исполнить, отправившись снова в поход за Стеной?
Я пью вино и не могу, как вчера, не думать о мире за границей комнат, за стенами замка. Я не могу не думать об отце и судьбе женщины, которая ждала его, но не дождалась. Не могу забыть о людях, назвавших меня своим королем, ждущих меня с драконьим стеклом далеко отсюда.  И не могу не вспоминать тепло от прикосновений к коже Рейнис, тяжесть ее головы на плече, шелк волос под пальцами. Я поднимаю голову, чтобы встретиться глазами с Рейнис, которая зовет меня – но нет, праздник сейчас у всех, кроме меня, я просто не могу выбросить из головы все, что успел узнать и услышать, и отпустить себя. Я не могу – но… Чувствую, как напрягается Призрак. Если бы не музыка, не смех и голоса людей, низкое рычание было бы не скрыть. Я и сам готов зарычать, потому что вижу другого из числа тех, кто приехал. А Рейнис больше на меня не смотрит, она кружится в танце, исчезая из виду, и тот человек исчезает с ней. Вино, звуки, запахи – все это бьет в голову, но важнее факт осознания того, что сделанного не вернуть, что дважды не спрашивают, и от меня ждут решения. А я ведь решил, как только услышал. Смешно до  безумия, и так же отвратительно глупо. Самый безмозглый северный дурень на свете.
Ткань ее платья мелькает где-то среди людей, и я встаю, еще не зная, что именно буду делать. У меня в руке бокал с вином, однажды уже опустевший и снова наполненный кем-то. Приближаюсь вплотную, движение, будто толчок под ребра, и яркая жидкость выплескивается, заливая Рейнис и меня. Я ловлю ее под локоть, останавливая, качаю головой.
- Простите за заминку. Миледи.
Это обращение на людях с усилием мне дается, я буквально заставляю себя произнести это слово, и слышно, что оно звучит с большой натяжкой. На ее спутника, который, конечно, не в восторге от моего появления, даже не смотрю. Заминка? Я имею в виду совсем не пролитый бокал. Я слишком долго витал в облаках, едва не упустив важное. А актер из меня тот еще, да и во взгляде нет ни капли вина. Смотрю на нее прямо.
- Платье… Моя оплошность.
Платье, правда, пострадало ни за что, от того, что кто-то очень долго думает. Не выпускаю Рейнис, просто с локтя пальцами спускаюсь ниже, не держа, а притягивая за руку. Призрак рядом, и я все еще чувствую его напряжение, даже не касаясь волка. Он скалит зубы, оттесняя от меня и Рейнис того человека подальше, но делает это так, чтобы заметили не все, а только адресат, и знаю, что здесь не просто предупреждение, угроза. Делаю шаги назад, к выходу ближе.
- Нужно поговорить, о том, что было утром.
Дверь – и мы с Рейнис остаемся одни.
Чувство, как будто снаружи холоднее сразу на несколько градусов. И без ароматов курильниц воздух, кажется, обладает каким-то своим собственным запахом  - свежести, моря, лунной ночи. Я как будто расправляю плечи, делая вдох. То, что кружило мне голову, спутанный из мыслей клубок, все остается там, по ту сторону двери. А здесь ясность от понимания – выбор сделан. Нужно только произнести его вслух. Но сначала…
- Рейнис… Ты представляешь себе жизнь на Севере? Мои рассказы ты слышала, но это лишь капля, то, о чем мы говорили с тобой. Это непростой край, он суров и опасен.
Но в то же время красив. Он красив своей контрастностью бескрайней белой равнины и неба, яркого, синего, в моменты, когда нет туч, солнечных лучей, отражающихся ото льда. Черные ветки деревьев без листьев, красные глаза чардрев. В этом краю начинаешь ценить тепло и чувствовать родных людей остро, зная, что все быстротечно на фоне вечности смен времен года, хочешь все успеть за короткое лето, потому что не можешь загадывать наперед, что будет зимой, и как скоро она пожалует снова.
- Сейчас лето на исходе. Белый ворон уже постучался в окно Винтерфелла, впереди зима. Ты точно уверена, что готова на это? Потому что я решил, что согласен. Я преклоню колено перед Эйгоном и назову его королем, как только ты станешь моей женой, именно так. Но ты… Ты видела снег когда-нибудь?
Я подхожу к ней, касаюсь лица и смотрю в глаза. Белая кожа выделяет ее среди гостей, по приезду которых сегодняшний праздник. Но ее мир – это мир, откуда они пришли. Тот, о котором я знаю так мало. Тот, который может оказаться наполовину моим.
- Та женщина, о которой ты говорила, которая ждала моего отца. Расскажи мне о ней. Мой отец выбрал то, что посчитал нужным выбрать, но у меня свой собственный путь, и выбор я делаю свой.
И я понимаю, что да, я хочу увидеть страну, где красные апельсины растут на ветках деревьев, где женщины танцуют на площадях, звоном монет и браслетов создавая мелодию танца. Где люди живут без оглядки, так, как велит им душа. Но в то же время я хочу показать Рейнис, каким может быть Север. Не только мрачным, неприветливым,  богами забытым местом, но и прекрасным в вечной незыблемости простого правила – «Близко зима». И мне хочется, чтобы она узнала, что даже самый суровый, самый холодный край на самом деле скрывает внутри быстро бьющееся сердце и тоже горячую душу, только, чтобы рассмотреть и понять ее, нужно чуть больше усилий и времени. Но мне хочется верить, что это время у нас будет. Что оно есть.

Ночь – время покоя, когда все должны отдыхать. Но в то же время ночь – самое время для тайн и загадок, для того, чего не станешь показывать днем, во что не поверишь при свете дня, что захочешь укрыть от глаз посторонних. Я подсмотрел что-то, что было мне не предназначено, но не могу просто смириться с увиденным, не собираюсь оставлять Рейнис с этим один на один. Мне не кажется сейчас, что я беру на себя слишком много. А, если я ошибаюсь, пусть она скажет это мне, а не я сам придумаю ответ за нее.
Я успеваю вовремя – Рейнис у себя. Тихий стук в закрытую дверь, смею верить, выдает личность ночного визитера, и она открывает, слушая мое сбивчивое приветствие. Мой визит сложно обосновать рационально, сложно придумать ему объяснение, не раскрывая нашей маленькой с Призраком тайны, поэтому сначала я просто не касаюсь этой темы, не стараюсь делать каких-либо пояснений, а наблюдаю, смотрю на Рейнис, утверждая догадку, что сон был не просто сном. Хотя, такие сны я давно уже научился отличать от простых, не так часто они со мной происходят, чтобы привыкнуть и спутать. Мои пальцы сами тянутся к распущенным волосам – я люблю перебирать их, путаться пальцами, пропуская сквозь них блестящие пряди. Люблю целовать Рейнис в волосы, улавливая легкий аромат, схожий с тем, что витает сейчас вокруг. И она замечает эту мою слабость, смеясь.
- Не знаю, может быть. Кто нас разберет, этих странных северян, правда?
Она легко касается моих губ своими, как будто приветствуя, и я успеваю притянуть ее к себе, чтобы задержать касание немного дольше. А она тянет меня дальше, к камину, где Призрак уже занял понравившееся ему местечко. Призрак – самое простое и первое приходящее Рейнис на ум объяснение. Я улыбаюсь - все просто. Но, вместе с тем, отчего-то не хочется лгать, особенно слыша ее туманный, ничего не значащий ответ на вопрос. Так и будем темнить, умалчивая все до конца? Я хочу узнать правду, а ее неправдой не получишь.
Она запирает дверь и, заглянув мне в глаза, спрашивает, почему я здесь, а потом отходит к Призраку, целует волка в нос, но меня больше не пугает такая близость к нему. Знаю, что Призрак не сделает ей ничего плохого, да и раньше не сделал бы, просто предупреждал о том, что он рядом. Рейнис целует и обнимает волка, а потом возвращается ко мне. Поцелуй достается и мне, и я на время будто бы забываю, что, в самом деле, меня привело. А после решаю сказать.
- Дело не в шпильках… - Я обнимаю ее, но отвожу взгляд. А после смотрю уже прямо, улыбаясь немного неловко. – И даже не в Призраке, вернее, в нем, конечно, в общем… Знаешь, я иногда вижу сны, они не похожи на обыкновенные, после них просыпаешься и еще долго не можешь прийти в себя, не понимая, где ты и кто ты такой. Призрак… Все, что он чувствует или видит, тогда чувствую и вижу я. Это бывает нечасто, но каждый такой случай врезается в память. Вот и сегодня я увидел тебя. Недолго, контролировать это не получается, я не могу задержаться в том сне по своему желанию, но и выбраться из него по желанию тоже не в силах. Получается, что глазами волка я подсмотрел за тобой. Прости. Но знаешь, увидев это, я уже не смог оставаться у себя, вот я и здесь.
Говоря это, вывожу запутанные узоры Рейнис по спине, а потом останавливаюсь, обнимая. Можно ли поверить в только что услышанное? Не знаю, но верю в нее.
- Ты можешь поверить в такой вот рассказ? - Прижимаю ее к себе, целуя, прикрывая глаза. – Призрак привел меня, он знает дорогу. Но там, в анфиладе, мы были как будто одно. Мы оба слышали звон стекла, видели, как ты тянешь руку куда-то вперед, встаешь, но рывком садишься, будто тебе говорят не делать этого. И ты грустишь. Твои мысли совсем не здесь. И мы… Я беспокоюсь. Что это было? Скажи?
А Рейнис до моего прихода ведь куда-то собиралась. Я успел как раз вовремя, чтобы ее застать. И от своих планов она не отказывается, вставая, но тянет меня за собой, произнося фразу,  сказанную некоторое время назад волку – и мне, хотя тогда мне достался уже лишь ее отголосок.
- Веди нас. – Переплетая пальцы.
Переплетая пальцы с девушкой, связавшей со мной свою судьбу. Кто бы что ни говорил и ни думал, но мы теперь  с ней связаны, и связь будет с нами до самого конца, а я с приближением времени отъезда за Стену, очень рассчитываю, что он самый наступит совсем нескоро. Мы выходим из замка, Призрак белым пятном бежит впереди.
- Куда мы идем?
Но я быстро понимаю, куда. В логове драконов сегодня один Рейгаль, свернулся кольцом в глубине пещеры. Я впервые так близко к дракону, и чувствую тепло, исходящее от его тела. Огромный, живой, настоящее воплощение девиза «Пламя и кровь», но мне почему-то не страшно. Напротив, мне интересно, какой он, и я подхожу ближе, когда передо мной, хлопнув по полу, опускается хвост – и мы с Рейнис оказываемся разделены. Дракон не хочет подпускать к себе других людей. Делаю шаг назад, наблюдая, как Рейнис приветствует дракона. Она спокойно касается его, зная и доверяя – и я невольно улыбаюсь, видя это. У нее есть опора и защитник, надежнее которого не найти, и это радует меня.
А меня жестом подзывают ближе, подхожу, осторожно переступая, не торопясь, боясь сделать что-то резкое, что вызовет новое недовольство Рейгаля. Оказываюсь возле Рейнис, и она берет меня за руку, подносит мою ладонь к чешуе. Я даже забываю, что нужно дышать, когда чувствую под пальцами теплый и живой бок дракона, а он сперва недоволен, а после успокаивается, позволяя мне себя касаться, гладить чешую, сначала осторожно, а после и более уверенно.
- Это невероятно.
Я выдыхаю шепотом, и, наверное, весь свечусь от радости, этого ощущения удивительного чуда, которое происходит сейчас.
- Будем дружить, Рейгаль?
Я спрашиваю у дракона, но оборачиваюсь на Рейнис, которая наблюдает за этим, которая и позволила мне оказаться здесь. Мы выходим из пещеры спустя несколько часов, но Призрак не идет за нами, желая остаться. Треплю его по шерсти, и мы с Рейнис уходим вдвоем. Я все еще как будто не дышу, вспоминая тепло чешуи Рейгаля и ощущение этого большого существа совсем рядом с собой.
- Это настоящее чудо. – Я обнимаю ее по пути, останавливая, чтобы поцеловать. – Спасибо тебе за него. Он удивительный. И с ним ты под самой лучшей защитой.
В грядущей войне, да и не только, это очень важно. Мы возвращаемся снова в комнаты Рейнис. Теперь здесь нет волка, мы с ней вдвоем. Бокал с вином оказывается в моей руке, делаю глоток. Насыщенный, богатый вкус. Вспоминаю, когда пил такое в последний раз, припоминаю обстоятельства. Помнит их и она, легко касаясь монет, которые тут же откликаются на касание звоном.
- Малую часть – видел, слышал, почти ничего не понял.
Я опускаюсь на ковер рядом с Рейнис, подбрасываю несколько поленьев в камин.
- Ты удивишься, если я скажу, что никогда не танцевал? – Обнимаю ее, заставляя опереться о себя спиной, смотрю на то, как разгорается притихший было в наше отсутствие огонь. – На праздниках в Винтерфелле мне совсем не хотелось идти куда-то вперед. Ну а в Дозоре, как легко догадаться, никто не танцует. Хотя, музыканты и певцы находятся даже там. Самый разный народ.
Пожимаю плечами. Разный, но не самый интересный. Большинство из них совершили преступления – те или иные, и им не нашлось места в прежнем мире.
- И не слышал такой музыки, как ваша. Вы сами дополняете ее, своими движениями создаете. А музыкантам нужно ухватить ритм и развить мелодию дальше, украсить танец, но не пытаться его затмить. Мне показалось, что было так. Что танцующие творили музыку, и музыканты лишь помогали им, продолжая ее.
Мысленно возвращаюсь в Винтерфелл, где музыканты играли на нечастых пирах, и их музыка была самостоятельной, призванной найти слушателей и быть услышанной. Или не  услышанной, когда людей гораздо больше занимают блюда на столах, а не шум на фоне приема пищи и вина.
- Вы можете веселиться просто так, потому что хочется. И это жизнь. Радости, которые сами для себя создают люди, не ставя рамок и не указывая, когда следует радоваться, а когда нет. Просто вы слушаете себя. Слушаете и слышите.
И я рад, что вовремя услышал свой внутренний голос, что понял, на что готов решиться, и что чуть было не проворонил, загоняя себя в слишком сложные рамки, опять, по привычке. Слишком много всего в голове – и ясность после того, как в вопросах поставлена точка. Для самого себя же, и больше не для кого.

А на следующий день на меня налетает Эйгон. Другого слова найти не получается, с утра я его не вижу, а, когда, наконец, я вижу его и иду поздороваться, мне очень не нравится выражение его лица, с которым он на меня смотрит, как будто я сделал что-то, что невозможно простить.
- В чем дело?
И не нужно говорить, что мне кажется, потому что мне кидают сухое «Тренировка, сейчас», и больше ни слова. Мы выходим во двор, я глазами ищу небоевое оружие, но слышу звук стали – Эйгон достает свой собственный меч. Достает и не дает мне ничего сообразить, уже налетает на меня с ударом, так что Длинный коготь взлетает навстречу его клинку почти отдельно от меня, на автомате. Я отбиваю удар за ударом и отступаю, каждый раз удивляясь тому, что происходит, удары сыпятся на меня, и такие, как будто Эйгон не приемлет в этом поединке ничего кроме победы. Раз у нас тренировка, то и мне нужно как-то взаимодействовать, а не только отбивать град ударов, верно? Я в замешательстве, не понимаю, что случилось. А, пока не пойму, просто держу оборону, но мне очень это не нравится. Эйгон гоняет меня по двору, и во мне начинает подниматься злость. Да что такого я сделал, что мне нельзя объяснить языком, а нужно вот так пытаться достать не тренировочным, боевым оружием? Неужели нельзя просто поговорить?
Оборачиваюсь против солнца, и оно играет со мной злую шутку – блик от меча Эйгона на миг сбивает, и я еле успеваю отскочить от мелькнувшего совсем рядом лезвия, в итоге прорезан рукав, чувствую короткую вспышку боли – царапина, знаю, но…. Я отскакиваю, но не удерживаюсь на ногах, в последнюю секунду перекатываясь по песку. С меня хватит. Горсть песка летит Эйгону в глаза. Заминка, которая дает мне подняться и нанести уже свой удар. Звон стали собирает, наверное, всех обитателей замка в качестве зрителей, но к нам не подойти. Теперь уже и я наношу удары, мы сражаемся, будто на поле брани. А его это злит. Адреналин бурлит в крови нас обоих, рука саднит, и это раздражает. Несправедливо. Я уже не считаю его попытки достать меня, в какой-то момент получаю удар в лицо, знаю, что в запале и сам наверняка его зацепил. Нужно это прекращать, иначе закончиться может плохо. Когда открывается шанс, вкладываю всю силу в свой удар, и валирийская сталь берет верх над обычной, хоть и очень хорошей, отсекая половину меча Эйгона с жалобным звоном.
- Тренировка закончена. Захочешь поговорить, приходи без меча.
Убираю свой меч в ножны, касаюсь лица. Кровь – удар пришелся по носу, ерунда, сейчас остановится, вот рука меня волнует сильнее. Вытираю кровь на лице рукавом и хочу уйти с этого двора, я все еще злюсь, все еще не отдышался, и все еще не понимаю, что такого Эйгону сделал. Вижу, как Эйгон бросает обрубок меча и пинает песок, как к нему спешит Дени, и нахожу Рейнис глазами. Чего я боюсь – увидеть на ее лице такое же выражение, как видел у Эйгона, но его нет, видимо, она тоже не может понять причин.
- Это не тренировка, а за что-то обида. Не понимаю.
Снова чувствую тепло крови на лице, снова подношу руку, чтобы ее убрать.
- Вчера все было нормально, я не знаю… Он ничего не говорил? Боюсь, что  и я его зацепил, мне жаль.

0

13

Дорн… в твоей земле столько всего, что ты не сможешь перечислить, за что любишь ее. За хорошее и за плохое. За то, что она просто есть, что ее пески с ветром проносятся везде, даже здесь, среди моря. За то, что солнце всегда будет выше всего, что есть, до него не долететь. За то, что копья всегда за твоей спиной, потому что ты, как была, так и остаёшься дочерью своего отца. Вы – змеи.
Змеи. Правильно говорит мальчишка, засыпая, что даже фрукты в твоей стране опасны. Чем красивее и заманчивее, тем опаснее. Чем безобиднее кажется, тем скорее убьёт. Но при этом Дорн всегда был и будет одной семьей, когда на него посягают извне. Никто и никогда не сможет забрать пустыню. Она сожжет, под песками спрячет… так, что не найдут никогда. Ты улыбаешься, думая об этом.
Думая об этом, когда мальчишка с Севера пробует фрукты, когда обнимает тебя, и когда ты спрашиваешь, сколько ему лет. Двадцать.
Двадцать. Ты знаешь старую историю, которая оживает в его лице здесь. Ты не уверена, что твои заключения верны, но думаешь о том, что ему стоит знать об этом. Но не сегодня…
Не сегодня… сегодня лишь сон ему нужен, отдых. Поэтому целуешь в щеку, а потом вы засыпаете. Время напоминает о себе на рассвете.
На рассвете вы встаёте, чтобы затем снова и снова играть на завтраке за общим столом. И ты играешь…
Ты играешь, точно зная, как на самом деле соединяются страны. Чтобы всех устроило. В любом случае рано или поздно это бы случилось. Эйгону бы понадобились союзы, и, пусть он бы не хотел, но частью торгов могла бы быть названа ты. Лучше ты выберешь сама.
Лучше ты выберешь сама того, кого не отравишь сразу же после септы. Мальчишка мил, вам вместе хорошо, а на месте тебя никто никогда не сможет удержать, как не могли привязать к одному месту Оберина Мартелла. Тогда почему нет?
Почему нет, думаешь ты, под столом по его ноге своей проводя, обрывая движение и говоря. Ты ведь предлагала ему просить максимум. То, что Эйгон сможет дать. Нет, ложь: брат обещал тебе и не отдал бы тебя. Но сейчас это нужно.
Нужно и лучше рано и выберешь ты, чем поздно. Ты и раньше думала, что стоит сделать так, что абсолютной свободы тебе теперь не увидеть, предполагая рядом спокойного Уилласа Тирелла, с которым у твоего отца были неплохие отношения, который точно знал, что такое Дорн и что с ним ничего не сделать. И земли были близко…
Близко, не Север. Но Тиреллы уничтожены кроме самого Уилласа, он вам понадобится. Но уже совершенно в другом качестве. Смысл объединять браком земли, которые и так будут вашими, если наследник вернётся на своё место? Только за возвращение Хайгардена он будет и дальше верен твоему брату. Усмехаешься.
Усмехаешься, когда все это рассказываешь Дени и Эйгону, а потом идёшь встречать гостей. Все очень просто на самом деле. Потому что все, что не Дорн, ничего не значит.
Значит все – праздник. Смех, вино, люди, в чьих венах песком бежит пустыня, не привыкли понижать голоса. Они не подстраиваются под место, ты это любишь. И сама такая же. Смеёшься, монеты звенят, когда забираешь Дени, когда танцуешь, когда мальчишка-северянин совершенно не реагирует. Пусть.
Пусть, это не так важно. Ведь тёплые руки оборачиваются вокруг талии. Раз волк предпочитает оставаться в своих мыслях, ты предпочтешь быть в другом тепле от звезд. Ты танцуешь, даже когда вы идёте к выходу. Ты так желаешь.
Ты так желаешь, но плески вина ароматом специй по коже. Останавливаешься и смотришь на мальчишку и волка, которые рядом. Вина нет в глазах. Ты прищуриваешься, склоняя головку на бок, опираясь все еще спиной на Дейна, когда он говорит.
Когда он говорит, с трудом добавляя слово «миледи», ты улыбаешься довольно – кажется, преклонение колен (вовсе не в том смысле, которое нужно Эйгону, ты все еще собираешься дальше шутить над этим) даёт свои плоды. А заминка… да, слишком долго сидел, речь вовсе не о платье.
Не о платье, о котором он тут же упоминает. Ты закатываешь глаза, когда он останавливает, а потом ведёт по руке, притягивая к себе. Ты поддаешься, думая о том, что Джон Сноу остаётся верным себе: не желай ты подойти к нему, одно легкое движение без усилий – ты снова бы утопала в руках Дейна. Иронично.
Иронично другое: если ты сейчас не сделаешь шаг назад, то стайка девиц, которые обсуждали следы, не укрытые Джоном на своей коже, явно поймут, кто их нанёс.
- Ты прав, оплошность, - не будешь.
Не будешь официально произносить. Здесь сегодня Дорн, вы любите жить. Вы не скрываете ни от кого, если кого-то желаете. Тем более от них самих.
- Твоя оплошность в том, - приближаясь к нему, слыша, как рычит тихо Призрак, кладя ладонь ему на голову и трепля, а второй запутываясь в волосах Джона, - что платье еще на мне.
Вот это, действительно, его оплошность, а он говорит, что нужно выйти, обменяться очередными словами.
- Старк, - насмешливо.
Насмешливо, пусть это еще не так. Но это желание поговорить точно именно оттуда, из снегов и льда, которые далеко. Вы выходите.
Выходите, Джон говорит, а ты берёшь его за руку и затаскиваешь в нишу, зная, что Призрак последует за вами – вам не нужно, чтобы свидетелем разговора был каждый, кто идёт на праздник.
- Утром? Когда именно? – ладонью по его телу.
Ладонью по его телу, напоминая о разговоре за столом. Тебе почему-то нравиться видеть, когда мальчишка смущается. Это настоящее, ты знаешь.
Ты знаешь, что рано или поздно он заговорил бы о том, что ты предложила. О решении всех проблем. Но ты же ему говорила…
- Я же говорила тебе просить максимум из того, что Эйгон может дать. Но вы оба слепы и упрямитесь, не ища компромисс. Приходится делать все за вас, - насмешливо.
Насмешливо, но без желания задеть. Мальчишки оба. Максималисты, верят в права и долг, не понимая, что все это – игра на смерть. Но оба такие трогательные… и родные.
Родные, кто-то по крови, кто-то просто нравится тебе, ты чувствуешь хорошего человека. И он говорит о своей земле, спрашивает… но Джон Сноу не глуп, он понимает, что дело здесь не в желаниях, в политике… и в том, что ты всегда понимала, что рано или поздно… но ему об этом не стоит знать.  Как не стоит знать и о том, что он выбран не просто так.
Не просто так. Если случиться что-то плохое с ним, то Север будет вашим. Ты знаешь, как это сделать. Нужно совсем не много, ребёнок. И не обязательно его. Думая об этом, притягиваешь мальчишку к себе ближе, отчего-то ты думать о плохом варианте не хочешь: Джон после всего, что пережил, не заслужил такого.
- Я знаю, что делаю, - на вопросы о Севере. – Тогда завтра перед вылетом к Тиреллу? Все равно пока все должно оставаться тайной.
Санса, нужно сначала разобраться с ней, чтобы секрета не стало. И чтобы Джон вернулся живым из-за стены.
- Ты сам-то знаешь, на что идёшь? Ты собираешься взять в жены дорнийку… и сегодня мог бы узнать конец песни, с которой началось наше знакомство. – напеваешь ту самую мелодию, о клинках, дорнийке и ревнивце. – Я с ним давно, с Герольдом.
Он касается лица, смотря в глаза, а ты решаешь сыграть. Мальчик предельно честный и актёр из него ужасный. Но тебе нравится.
- Если знаешь, на что идёшь, то давай возьмём третьего сегодня? Фаулеры или Дейн? – ты наклоняешь головку на бок. – Последний может быть твоим кузеном.
Он как раз спрашивает о матери, ты даёшь крупицу информации. Но сейчас нужно отыграть. Ты ведёшь его коридорами к комнатам девочек Фаулер, открываешь дверь, точно зная, что увидишь там. Улыбаешься, делая шаг в комнату, когда чувствуешь, что Джон хватает тебя за руку и вытягивает, закрывая за вами дверь.
Вытягивает, закрывая за вами дверь, на этот раз не давая выбора. Ты смеёшься, прислоняясь к двери спиной, притягиваешь его к себе за прядь волос, наматывая ее на палец.
- Так что, готов к тому, на что идёшь? – целуешь.
Целуешь мальчишку, прижимаясь к нему, но его поступку умиляешься. В этом весь он. Тихо смеёшься.
- Волк как стиль жизни, а не как герб? – прикрываешь глаза.
Прикрываешь глаза, берёшь его за руку и уводишь от двери, где звуки дыхания становятся чаще, где вы могли остаться, но ушли.
- Ты спрашивал о той женщине, - когда заходите в твои комнаты.
Когда заходите в твои комнаты. Ты расскажешь. Кажется, для вас сейчас время говорить и узнавать. Раз он станет твоим совсем. Ты тянешь руки.
Ты тянешь руки к нему, стягивая с него ткань. Скидывая ее с себя. Ведёшь к постели и накрываешь вас, опуская полупрозрачный полог, через который огонь камина бликами играет по коже. Вы заснёте, разговаривая. Спрашивая. Отвечая. Узнавая.
- Эшара Дейн, я о ней тебе говорила. То, что ребёнок был от твоего отца, знали все. Я помню ее. У меня, видимо, слабость к Дейнам, - тихо смеёшься.
Тихо смеёшься, выводя узоры на его коже, где-то надавливая, где-то легкие прикосновения – вы сегодня узнаете. Ты хочешь знать не только то, что он может сказать. Но и его тело. Реакции на прикосновения. Старые шрамы… новые.
- Я помню ее, меня удивляло, что она так быстро толстеет, я спрашивала у отца, он только смеялся, - улыбаясь. – А дальше я знаю только то, что твой отец убил ее брата, Эртура, его я тоже любила, вспоминаю сейчас. Ребёнок родился, потом Эддард Старк приехал с мечом Эртура. И дальше расходятся мнения: кто-то говорит, что Северянин увёз ребёнка, от того Эшара сбросилась с башни. Кто-то говорит, что ребёнок родился мертвым. Те, кто знали правду, ушли. Поэтому я не знаю, ты ли был тем ребенком. Но у Эшары вились волосы, как твои, и ее ребёнку было бы двадцать, как тебе.
Огонь в камине теряет яркость, становится чуть темнее. Ты опираешься ладошками на него, смотря в глаза.
- Поэтому, быть может, Дорн тебе не так чужд, как могло бы показаться, - касаешься губами скулы. – Тебе нужно увидеть страну. Тогда почувствуешь. Чужих пустыня выжигает.
Выжигает, это правда. Вздохнуть не даёт, наполняя легкие ароматами специй, вина, духотой. Но некоторых принимает… и это великая милость. Ты улыбаешься, наклоняясь, оставляя поцелуи на скуле, шее и ключице мальчишке, прикусывая кожу, а потом отстраняешься.
- Что ты любил в детстве? Какие игры? Какой твой любимый цвет? – мелочи.
Мелочи совершенно, казалось бы не значимые, но именно они делают людей теми, кто они есть. Потому ты и спрашиваешь, ведя рукой по его телу, очерчивая пальцами набедренную косточку.
- Расскажи мне воспоминание. То, которое может поднять настроение, - выводя узоры.
Выводя узоры, следуя пальцами за бликами огня, отраженного от ткани, по его коже. Ты смешиваешь мелочи, такие важные, с серьезным. Это легко.
- Так что, волк, готов к тому, что берёшь дорнийку? – это ведь не изменится.
Это ведь не изменится. Ты – Дорн полностью, со всей его пустыней, жаром.
- Кстати, ты понял урок? И нет, я не о том, как правильно преклонять колени. Который был там,  на празднике и у дверей? У тебя проблемы с притяжательными местоимениями… забирать то, что считаешь своим, ты уже научился, - улыбаешься, вспоминая, как мальчишка вытянул тебя из комнаты и закрыл дверь, - Осталось научиться не бояться называть то, что считаешь своим, соответственно. Справишься, Старк?
Да, этому Джону придётся научиться. Улыбаешься, носочком ноги проводя по его ноге, как утром. Ты позаботишься о том, чтобы он верно усвоил урок.
- И еще. Я выйду за тебя, Старк. Но ты сделаешь так, чтобы на Севере не было этого дурацского правила: если у нас родится дочь первой, наследовать будет она, как в Дорне. Это мое условие, - слова и касания. – Ты тоже можешь выдвинуть своё. Я хочу этого. И упаси Боги старые и новые тебя подумать не эгоистично. Я хочу, чтобы ты сказал, чего хочешь именно ты.

Ночью все совсем не так, как днём. Простая истина. Ночью маски снимаются, темнота укрывает. Во тьме призраки ходят.
Призраки ходят, находят других, живых, кто должен их помнить, и касаются… Сегодня они были с тобой. В старом замке.
В старом замке с тобой была ты сама, только на много лун младше. Тоже призрак, как бы там ни было… той девочки нет. Ты остаёшься Дорном, а у неё-тебя судьба была другая, вы разделены тем, что сделал ее отец, и это привело тебя к твоему. Ты улыбаешься.
Ты улыбаешься. Не смотря на это, ты рада вспомнить то, что было потеряно: словно кусочки стекла с мозаик в Водных садах, картинки памяти собираются воедино.
Картинки памяти собираются воедино. Сегодня с тобой был Призрак, который видел тебя и твои тени, или только тебя. Поэтому стук в дверь удивляет тебя лишь первые секунды… а потом, сложив два и два, ты открываешь дверь.
Ты открываешь дверь и впускаешь Джона. Ты не видела мальчишку с тех пор, как после вашей свадьбы улетела за Уилласом Тиреллом: война первым делом, остальное потом, в свободное время. Улыбаешься ему.
Улыбаешься ему, думая о том, что о ходе знает только он, пора начинать держать эту треклятую дверь открытой. Джон путается в твоих волосах руками, ты прикрываешь глаза, спрашивая о маниях-фетишах, а он отвечает. Отвечает, ты смеёшься тихо в ответ на его фразу о странных северянах.
- То есть вот что вы скрываете, мании, в снегах? – касаясь губами.
Касаясь губами его губ, обнимая, когда он задерживает тебя, не давая прервать поцелуй – довольно улыбаешься.
- Соскучился? – когда к волку подходишь.
Когда к волку подходишь, чтобы обнять его и потрепать за пушистую белую шерсть, в итоге не понятно, к кому адресован вопрос. Это тебя смешит. Смех звоном монет для танцев по комнате разносится. Возвращаешься.
Возвращаешься, садишься с ним, чувствуя его руки на своей спине, в глаза смотришь. Джон взгляд отводит, улыбается неловко, смущенно. Тебя это умиляет.
- Ты смущаешься? После того, как преклонил колени? – старая шутка.
Старая шутка. И явно не о присяге. Но что-то ваше, личное, о первой встречи. Тянешь его к себе ближе.
- Мне нравится, когда ты смущаешься, знаешь? - губы в губы говоря. – Но тебе нужно привыкнуть к тому, что ты можешь прийти и быть в моей комнате в любое время, ты здесь не чужой. Я не буду запирать дверь.
Так будет лучше, думаешь ты. Пока еще стоит сохранять тайну, но